ис kunst во

 

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту    

   

Церковь Христова

   

Господь Иисус

   

   

 

ссылки

   

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

 

tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

   

 

 

 

   

 

   

   

Помогите спасти детей!

 

 

   

 

   

   

 

 

Анна Политковская

«Путинская Россия»

 

 

 

Плохие

Таких судей в последние годы в Екатеринбурге — большинство. Десятки — тех, кто не пожелал обслуживать новые складывающиеся мафии, и поэтому был изгнан корпорацией, облит грязью вслед и растоптан.

 

Ольга Васильева проработала судьей 11 лет. Это — приличный срок. Ольга — человек внешне спокойный, уравновешенный и несуетливый. Она — именно та судья, которая категорически, по принципиальным соображениям, отказалась штамповать нужные Федулеву в его игре судебные постановления и решения. Она просто сказала: «Нет». Васильева при этом работала в том же Верх-Исетском районном суде, под непосредственным руководством Кризского, испытывала огромное давление, иногда это были угрозы жизни ей и семье — но она выстояла и ни разу не подчинилась. И не только Федулеву, но и так называемым простым постановлениям — это когда Кризский требовал выпустить кого-то из своих протеже-бандитов из тюрьмы (то есть судебным путем изменить меру пресечения).

 

Последней каплей — разрывом — стало то обстоятельство, что Васильева приняла к производству иск (по требованию Кризского она должна была его немедленно отклонить, даже не создавая прецедента), где ответчиком выступал лично председатель областного суда Иван Овчарук. Истцами, подавшими жалобу, выступили жители Екатеринбурга, в отношении которых Овчарук допустил судебную волокиту и намерено долго не рассматривал их прошение в областной суд, поскольку оно было направлено против интересов начальства из аппарата губернатора Росселя.

 

Для Екатеринбурга — города под пятой мафии, где все знают, что вольности в подобных вещах, как правило, заканчиваются не ссорой, а расстрелами, — принятие подобного иска означало почти что революцию, нечто невероятное. Другие районные суды, во избежание большой беды на свою голову, подобные иски даже не регистрируют, отклоняют (хотя по закону и не имеют на это права) в момент подачи.

 

Система жестоко отомстила отважной Ольге Васильевой за действия в пределах закона. Ее не просто уволили, ее всю изваляли в грязи. К личному делу судьи, поданному на лишение ее полномочий, были приколоты жалобы тех, кого она отказалась выпускать из тюрьмы: тех самых бандитов — протеже Кризского. Наглости не было предела, и жалобы были написаны заключенными прямо на официальных бланках судебных заседаний, которые никак не могли оказаться в их руках, кроме как сам Кризский пришел к ним в тюрьму и дал…

 

Началось хождение по инстанциям, где Васильева должна была доказывать, что это все фальсификация, что она — не верблюд… Лишь год спустя Верховный суд России восстановил Ольгу в звании судьи, однако муки ее на этом вовсе не закончились. Верховный суд остался в Москве, а ей предстояло возвратиться в Екатеринбург, где она была совершенно беззащитна. И как только Ольга вернулась домой и привезла решение Верховного суда, вручив его Кризскому, тот все равно не допустил ее до работы и написал официальное представление на нее в областную квалификационную коллегию судей (орган судейского сообщества), что, несмотря на восстановление, Васильева «на путь исправления не встала» (формулировка, традиционно используемая в характеристиках на заключенных — своеобразный символ тюремной лексики, и если применять эту формулировку для характеристики не заключенного, тем более судьи, это звучит крайне издевательски и может быть использовано только для унижения).

 

Но к требованиям Кризского присоединился и Овчарук — и квалификационная коллегия вынесла решение: «больше не рекомендовать» Васильеву к назначению в судьи (судьи в России должны время от времени подтверждать свои полномочия, как бы переназначаться, а значит, получать вновь «рекомендации» квалификационных коллегий в своих республиках и областях, и это — пропуск к переназначению указом президента).

 

Естественно, никто в этой карманной квалификационной коллегии, находящейся в полном ведении и распоряжении председателя областного суда (Овчарука), даже не стал разбираться, в том какие факты — в подтверждение своих доводов Кризский предоставил… А это были те же самые факты «вины» Васильевой перед судебной системой — заявления заключенных на судебных бланках, которые только что отменил Верховный суд как несостоятельные!

 

Ольга Васильева — человек мужественный и принципиальный. Она, конечно, вновь обратилась в Верховный суд, настаивает на восстановлении справедливости… Но на это выматывающее, выхолащивающее дело уходят годы жизни… В течение которых Васильева лишена возможности работать.

 

И еще: можно ли требовать от большинства того же пути, который выбрала Ольга Васильева?.. Нет. Многие екатеринбургские судьи говорили мне, умоляя никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминать их фамилий: «Нам легче штамповать решения, которых от нас требует Овчарук, чем оказаться на месте Васильевой». И — рассказывали в доказательство множество историй о том, что случалось с их коллегами, когда они пытались противодействовать мафии. Вот только одна из них — история екатеринбургского судьи Александра Довгия.

 

Довгий «провинился» только в том же, в чем и Васильева. Однажды он всего лишь не выполнил требование Кризского и не выпустил из тюрьмы очередного его протеже. Через несколько дней судья был жестоко избит на улице железными прутьями. Милиция отказалась даже искать нападавших, хотя, если подобное случается с судьями, милиция, как правило, очень активна. А Довгий надолго угодил в больницу, вышел оттуда инвалидом, и хоть и вернулся на работу, но теперь рассматривает только дела о разводах — просит других дел ему даже не давать…

 

«При существующем положении вещей, когда профессионализм низводится до предрассудка перед способностью не иметь своего суждения, когда люди, не могущие обойтись без большевистских методов, допущены к осуществлению функций государства в сфере правосудия, помахивают добродетельным перстом и не видят ничего предосудительного в возможности требовать вынесения конкретного решения и в вызове судей на партхозактив (квалификационная коллегия) либо в возможности казнить и миловать от нашего имени нашими же руками...». Это написал молодой и очень перспективный судья, который также просил навсегда «забыть» его имя, после того как он подвергся давлению Овчарука и Кризского, аналогичному тому, которому подверглась Васильева. Но не справился с этим давлением, не нашел сил бороться — а просто решил уйти. Написал эти строки в письме на имя Кризского — и попросился в отставку… Указав в заявлении: «Вопрос прошу рассмотреть без моего присутствия». И навсегда уехал из Екатеринбурга.

 

Надо сказать, этот молодой судья и не мыслил увольняться. Просто в один «прекрасный день» случилось то, что должно было случиться: к нему пришло дело о бандитских махинациях очередных мафиозных групп, и Кризский потребовал закрыть это дело немедленно. Молодой судья попросил время на размышление, ему стали угрожать «неизвестные» — анонимными звонками домой, подброшенными записками… Его «неожиданно» избили в подъезде дома — несильно, предупредительно, и это опять были «неизвестные», которых не «нашли»…

 

Молодой судья тут же написал заявление с просьбой об отставке. Тут же его дело было передано другому судье. Накануне заседания этот «другой» получил телефонограмму из областного суда за подписью самого Овчарука, чтобы тот прекратил производство по этому делу. На следующий день дело было закрыто… Суд по заказу свершился.

 

Сергей Казанцев, судья Кировского районного суда Екатеринбурга, вынес решение, чтобы некоего Упорова, совершившего разбой и грабеж, заключить в тюрьму как социально опасного человека до рассмотрения дела по существу в суде. После этого судья Казанцев перешел к рассмотрению следующего дела — находился в совещательной комнате и писал приговор (по российскому законодательству в этот момент никто не имеет права беспокоить судью), но Казанцеву прямо в совещательную комнату позвонил Овчарук и потребовал в категорической форме, чтобы тот немедленно изменил меру пресечения Упорову и выпустил его из тюрьмы. Казанцев ответил: «Нет». На что Овчарук заявил, что Казанцев будет уволен.

 

И Казанцев был уволен.

 

Подобных историй в Екатеринбурге много. Они похожи друг на друга, как близнецы. В результате оставшиеся работать судьи — тоже как близнецы. Они, прежде всего, полностью управляемы, готовы проштамповать любое решение, лишь бы не было неприятностей с начальством. Сопротивление сведено к нулю. Царство двойной морали под лозунгом диктатуры закона. И разве это судьи, в которых нуждается народ?

 

Именно так и получилось в истории с захватом «Уралхиммаша» — когда на руках у сторон оказались противоположные решения по одному и тому же поводу и на основании одного и того же закона. В условиях, когда годами жестоко подавлялась любая судебная инициатива, а поощрялась рабская идеология у судей плюс опыт работы в подневольных советских судах — ну, о каких смелых и справедливых решениях тут можно говорить? Все, кто мог противодействовать и смело говорить «нет», давно не у дел. Все, кто умел немедленно откозырять в поощрении беззаконию, действуют и растут по служебной лестнице.

 

Очень хорошие

 

За каждым «успехом» Федулева стоит особая дружба с судейским корпусом Урала. Он дружит с судьями — и они дружат с ним. Получается все очень взаимно. Самые известные в этом смысле фамилии — господа Рязанцев и Балашов. Рязанцев — скромный судья Качканарского городского суда (Качканарский суд — в подчинении Овчарука), и именно он штамповал нужные Федулеву решения по Качканарскому ГОКу, утверждая сделки фирмы-однодневки о скупке по дешевке акций и продаже их по 100-процентному номиналу и способствуя тем самым решению судьбы предприятия мирового значения. Второй — Балашов, тоже очень скромный, работает в Кировском районном суде города Екатеринбурга — и это он выносил постановления в пользу Федулева по «Уралхиммашу» и некоторым другим важным для его успешной жизнедеятельности вопросам. Вот как это получалось. Опять же — далее механизм.

 

Судья Балашов — тот самый человек, который фактически нажал на спусковой крючок во время развития событий на «Уралхиммаше». Приняв в пятницу вечером иск в поддержку интересов Федулева на заводе, уже в понедельник утром — с невиданной для отечественного судопроизводства скоростью — Балашов выдал «нужное» Федулеву решение. При этом Балашов не озаботился ничем — ни вызовом свидетелей, ни сбором дополнительных сведений, ни допросом третьих лиц… Что от него и требовал Федулев — Балашов просто проштамповал.

 

Стоит заметить, что Балашов — действительно законник. Он лишь умело использовал лазейки нашего законодательства — скорый суд, к которому он прибегнул, вполне допустим. Вынесенное им определение — так называемое «в обеспечение исковых требований». Это когда истцы пишут ходатайство с просьбой обеспечить их требования, ссылаясь на то, что противная сторона якобы стала принимать некие управленческие решения и шаги, ведущие к разбазариванию собственности. Сверхзадача такого иска — все оставить как есть. И суд, действительно, вправе вмешаться — запретить всякие управленческие действия до того, как будет разрешен спор по существу: кому что принадлежит.

 

Таким образом, своим спринтерским определением по «Уралхиммашу» Балашов вроде бы никоим образом не разрешал спор о собственности, он лишь запретил издавать приказы и распоряжаться имуществом… Все внешне невинно. Мило и тихо… Но — удушающе. Под покровом закона получилось полное беззаконие.

 

Как известно, по российскому законодательству, если по какому-то спору уже состоялось решение иного суда — например арбитражного, — то новое решение по этому же спору другой суд выносить не может. Но игра есть игра: принимая «нужное» решение «в обеспечение иска», Балашов сделал вид, что ему неизвестна принципиальная подробность тяжбы вокруг «Уралхиммаша», что арбитражный суд уже состоялся… И внешне — опять все выглядело прилично. Балашов знал, как мотивировать: мол, нет в области единой информационной системы (а ее действительно нет), и в райсудах ничего не знают…

 

Естественно, это была чистой воды игра — Балашов все знал. И именно поэтому он решил не вникать в подробности: он мог вызвать хотя бы свидетелей — но их не вызвал, он мог потребовать документов — он их не потребовал, он мог отложить рассмотрение дела, хотя бы до выяснения всех обстоятельств, на несколько дней… Но — ничего. Потому что так хотел Федулев. И Балашов вынес заказанное ему решение, размахивая которым на «Уралхиммаш» тут же, спустя пару часов после вынесения, когда чернила еще не высохли на подписи судьи, Федулев уже влетел на «Уралхиммаш» с вооруженными бригадами…

 

И «Уралхиммаш» пал.

 

ОЧЕНЬ ВАЖНАЯ ДЕТАЛЬ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО СУДОПРОИЗВОДСТВА. Если сегодня суд играет на чьем-то поле, если откровенно подыгрывает одной из сторон — закон на его стороне. Поскольку суд у нас якобы независим. И весь вопрос только в том, чтобы судью поддержали «наверху». Если судейский «верх», который осуществляет у нас процессуальное руководство «низом», хочет того же — судейский «низ» может действовать, как ему заблагорассудится. После погрома на «Уралхиммаше» Балашова вызвал к себе для дачи объяснений председатель районного суда Валерий Байдуков, его непосредственный начальник, — и Балашов ему сообщил, что «такого решения» хотели в областном суде, все согласовано с Овчаруком… И вопрос о поведении Балашова был тут же снят с повестки дня.

 

А как же недоуменная публика? На сей раз, в связи с наглым захватом «Уралхиммаша», екатеринбургская общественность задавала очень много вопросов, ведь на комбинате — многотысячный коллектив, у всех — семьи… Байдуков объяснял все просто, и вроде бы они гуманисты: мол, мы, суд, понимаем, людям дорога каждая минута, когда имущество может уплыть в неизвестном направлении — поэтому мы, в интересах граждан и собственников, оперативно приняли решение…

 

Кстати, Байдуков, который все это объяснял, — председатель областного совета судей. Корпоративная, так сказать, совесть. Дело Ольги Васильевой, естественно, проходило через него несколько раз, и всякий раз Байдуков его проштамповывал в нужном Овчаруку ключе… Совет судей — это тоже так называемый орган судейского сообщества, как и квалификационные коллегии судей. Корпоративная совесть, так сказать. В Екатеринбурге и совет судей, и квалификационные коллегии — полностью подконтрольные воле Ивана Овчарука организации. В их ряды попадают только угодные Овчаруку люди, и, поэтому, какие представления Овчарук туда вносит, такие выводы там и делают. Валерий Байдуков — председатель областного совета судей и председатель Кировского районного суда Екатеринбурга — человек насмерть испуганный и пугающийся собственный тени. Нет ощущения, что он хоть кого-то способен защитить. Если у него и есть свое мнение, то оно — исключительно гипотетическое. Он может порассуждать теоретически — о районном суде как «основном звене судебной системы в России» — и замолкает всякий раз, когда надо оперировать фактами или обсудить действия Овчарука.

 

Небольшое, но необходимое отступление: в российских районных судах общей юрисдикции рассматривается 95 процентов всех уголовных и гражданских дел, и в этом смысле районные суды, действительно, основное звено судебной системы страны. Однако в реальности это — фикция. Районный суд — на редкость управляем и зависим. Главная причина такого положения вещей — в нежелании судейских «верхов», областных и республиканских судов, проводить судебную реформу, упуская тем самым бразды правления над «низами», районными судами. Районные суды наделены у нас лишь конституционной независимостью, и не важно, что Конституция в России — прямого действия, все равно — районным судам не дали процессуальной независимости.

 

Что это такое — процессуальная независимость, без которой нет реальной? Закон предписывает вышестоящим судам (областным) осуществлять процессуальное руководство нижестоящими (районными и городскими) — то есть направлять их судебную практику. Процессуальное руководство состоит в том, что районные (городские) суды выносят решения, а вышестоящие суды (областные) оценивают эти решения: правильно? неправильно? И так формируется судебная практика, в которой процессуальная зависимость перерастает в организационную и карьерную. Неугодный нижестоящий судья — уязвим как младенец. И зависим полностью. «Верх» имеет право критиковать и уничтожать «низ», как ему заблагорассудится — и никакой ответственности за это по закону не несет. Областной суд, отменяя решение районного, не говорит, КАК надо и КАК правильно. Он просто утверждает: «Неправильно».

 

Таким образом, областной суд не должен брать на себя никакой ответственности за решение, зато он обязан вести статистику, сколько дел и от каких районных судей оказались в последствии НЕПРАВИЛЬНЫМИ. В конечном счете именно эта статистика выливается в премиальные для судей, в разнообразные льготы или лишение их, в отпуска в летние месяцы или в зимние — для «плохих» судей, в продвижение в очереди на квартиру (этим распоряжается областной суд, а зарплаты у судей таковы, что сами они купить квартиру не могут), в утверждение на следующий срок полномочий или неутверждение и т.д.…

 

Именно так районные, «основные» по Конституции, судьи оказались в большей, чем при советской системе, зависимости от своего руководства, председателей областных судов. При этом существование подобной иерархии — вроде бы не может быть, согласно той же Конституции. По ней все судьи — равны и независимы хотя бы потому, что все назначаются указом президента?..

 

В жизни — не все. Они, действительно, равны, когда назначаются. И совершенно не равны, когда лишаются работы. Если председатель областного суда желает расправиться с районными судьями — у него все козыри на руках. Но если председатель областного суда не устраивает районных судей — это их личное дело, способствовать снятию его они не могут, нет рычагов.

 

Именно законы и правила судейского общежития — какими они сложились после падения СССР и наступления демократии — позволили Овчаруку стать тем, кем он стал: санитаром судебного поля Урала вылавливающим тех судей, кто в принципе может принять непредсказуемое решение. Судебная система никак юридически не защищена от своеволия зарвавшихся начальников. Все обязательства только морального характера. Система функционировала бы со знаком «+» для общества только в одном случае — если бы на месте Овчарука был человек других морально-нравственных качеств. Согласитесь, это никакая не система…

 

Впрочем, вернемся к районному судье Балашову. Мог ли он поступить иначе в федулевском деле? И как он ДОЛЖЕН БЫЛ поступить? Если бы решил быть объективным и непредвзятым? Была у него такая возможность? Конечно — в этом случае он просто отложил рассмотрение иска. И у него есть на это право.

Надо сказать, что, готовя захват «Уралхиммаша», Федулев и те, кто с ним, предварительно обежали многие районные суды Екатеринбурга и везде попробовали судей «на вшивость»: согласятся или нет?

 

СОГЛАСИЛИСЬ ВСЕ — поступить, как Балашов. ВСЕГО ОДИН районный суд в Екатеринбурге — Чкаловский — отказал Федулеву в скором разбирательстве. И сразу после этого отказа председателю Чкаловского суда Сергею Кияйкину Иван Овчарук предложил уехать работать в Магадан, крайнюю северо-восточную точку страны. В российской традиции «ехать в Магадан» — значит быть сосланным в Магадан. И этот судья-отказник — выросший в Екатеринбурге человек, патриот города и Урала, сам химмашевец в прошлом, закончивший когда-то в юности техникум химического машиностроения, работавший на этом комбинате — гордости всей страны, — Кияйкин был счастлив отправиться как можно дальше от малой родины…

 

Только бы не погибнуть. И чтобы семью не тронули…

 

Вернемся к Балашову, судье по заказу. Он — федулевский «товарищ по борьбе» со стажем, верный страж. Принимать судебные решения в обеспечение интересов Федулева — дело для него налаженное. Вот, к примеру, балашовское решение, вынесенное 28 февраля 2000 года. Суть судебного рассмотрения была тогда такова. Как-то Федулев решил продать свое главное ЗАО (закрытое акционерное общество) — «Уралэлектромаш».

 

Это ЗАО, несмотря на название — никакой не завод, а просто фирма, занимающаяся операциями с федулевскими акциями. В активах «Уралэлектромаша» как раз и находились акции Качканарского ГОКа и «Уралхиммаша».

 

Итак, однажды Федулев продал свое фондовое ЗАО другому владельцу и получил за него некую сумму. Имея на это все права. Однако аферист — он и есть аферист. Спустя какое-то время уже вступившие в право владения покупатели «Уралэлектромаша» выяснили, что хотя деньги они и заплатили, но доступа к документам ЗАО не получили! Почему? Это просто Федулев им ничего не передал — вроде бы продал, но фактически оставил все акции себе. Покупатели поняли, что они обмануты, и, естественно, прижали Федулева к стенке. А он им и говорит: «Я передумал — желаю все вернуть себе назад». Ему парируют: «Как это — «назад»? Ты же уже деньги получил? Верни деньги — и только тогда будет «назад»!». Но Федулев в ответ: «До свидания. Денег не отдам. Документов у вас нет. Вы — никто. Пошли вон». «Уралхиммашевский» пакет акций оказался в этом же положении. Выйдя из московской тюрьмы и желая себе вернуть то, за что он уже получил несколько миллионов долларов, Федулев сказал: «ничего не знаю, регистрации положенной не было, сделка недействительна». И — к судье Балашову — а тот штампует выгодные для Федулева решения. Получается решение: Федулев прав, пакеты акций, которые он продал, — на самом деле его, покупатель должен вернуть их Федулову без возврата им денег.

 

Все, что описано, не преувеличение. Так и было. Чтобы понять суть произведенных Федулевым афер, нужно знать, что наше законодательство пока несовершенно. Что и использовал Федулев. Суть несовершенства в следующем: любое предприятие — ЗАО, ОАО — когда выпускает акции, то требуется, естественно, зарегистрировать их выпуск. Сначала в нашей стране никто, конечно, не знал, как это делать: в СССР не было акций и фондового рынка. После падения СССР соответствующие правительственные органы также очень долго не могли сориентироваться — объяснить и вообще определить порядок, как регистрировать акции. В результате многие акции во многих АО оставались незарегистрированными. При этом сделки с ними совершались и совершаются — движение на рынке не останавливалось.

 

И как тут быть? Естественно, предполагалось, по умолчанию, что просто надо быть честным с партнерами. Федулев же — другого поля ягода, он — мошенник и вымогатель. Задумав аферу, он сначала заключил договор на продажу акций ЗАО «Уралэлектромаш», а только потом написал заявление о регистрации их в соответствующий государственный орган (ФКЦБ — Федеральная комиссия по ценным бумагам, была такая). Когда акции там зарегистрировали — спустя довольно большое количество времени, потому что не было порядка такой регистрации и все тонуло в согласованиях и неувязках, — вот тут-то Федулев и сообщил покупателям: договор на продажу «Уралэлектромаша» был заключен раньше регистрации акций, составляющих его собственность…

 

И на чистом глазу: «Значит, все — мое! Я продал, когда пакет акций не был еще зарегистрирован… Поэтому возвращайте все назад». А деньги? «Деньги — тоже мои… Ошиблись — вы. И должны платить за свою ошибку». И суд — штампует, штампует и штампует то, что выгодно именно Федулеву.

 

Вот такая история — одна из многих афер Федулева, рядовая, в общем-то, его мошенническая операция, основанная на плохом российском законодательстве. Ведь что такое система законодательства? Это когда одни и те же понятия в одних и тех же законах одинаково значат. А у нас этого нет! Происходит следующее: разные бизнес-команды готовят разные законы. У каждой команды — свои цели. Каждая лоббирует тот закон, который ей в этот конкретный период жизни выгоден! Значит ли это, что Федулев настолько умен — умнее остальных, что знает все эти детали и на них играет? Нет, конечно. Федулев просто оказался настолько богат — вследствие вышеописанной жизни, что имеет возможность нанять самых сильных юристов, которые знают эти лазейки и всегда могут подсказать, кого и как обойти. И еще — повторюсь — он сумел создать олигархическую (а попросту — мафиозную) пирамиду, при которой чтобы он ни сделал, все уже повязаны в единую цепочку. Федулев — Россель — Козицын, который преемник Росселя… Все они не могут друг без друга. Россель — без Козицына, потому что Козицын — то же самое для Росселя, чем был Путин для Ельцина: способ сохранить финансовую стабильность собственной семьи и после ухода из губернаторского кресла…

 

Однако сейчас интереснее: как же поступил суд? На чьей стороне он выступил — наш независимый и справедливый? Ответ вроде бы ясен: в любом случае суд не может быть на стороне мошенника…

А вот как вышел из ситуации судья Балашов, прекрасно понимавший, какие «белые пятна» есть в законодательстве, — Балашов принял решение в пользу Федулева: забрать у добросовестных приобретателей то, что они добросовестно купили, и отдать Федулеву. Любопытная деталь: и в данном случае все судопроизводство произошло по той же самой схеме, что и в деле «Уралхиммаша»: иск был предъявлен накануне вечером, а уже на следующее утро рассмотрен по существу. Многотомное запутаннейшее дело, где без специальных экспертов — знатоков тонкостей отечественного фондового рынка — шагу не ступить, Балашов, без всяких служебных последствий для себя, рассмотрел с ходу, с лету… И не потому, конечно, что Балашов — умнее всех умных…

 

А дальше — завертелось. История с высылкой судьи в Магадан — самая безобидная… Иск по спорным акциям ЗАО «Уралэлектромаш» стал прологом к кровавым событиям на «Уралхиммаше», первую судебную точку в которых, как мы помним, поставил все тот же Балашов.

 

Другой покладистый судья, «следующий Балашов», — носит фамилию Рязанцев и работает в Качканарском городском суде. Он делает то же, что и Балашов, в обеспечение интересов Федулева, но только в Качканаре, во всем, что касается Качканарского горно-обогатительного комбината.

 

28 января 2000 года, напомню, Урал всколыхнуло известие о наглом вооруженном захвате Качканарского ГОКа силами олигарха Федулева. Для города Качканара комбинат — градообразующее предприятие. Из 50-тысячного населения, включая младенцев и пенсионеров, на нем работают 10 тысяч. Это значит: от того, что будет на комбинате, как он будет работать, зависит судьба всего города.

 

Чем ответила судебная власть на трагедию захвата? 1 февраля 2000 года судья Качканарского городского суда Рязанцев рассмотрел иск о том, что случилось на ГОКе 28 января. И… не нашел никаких нарушений закона при проведении заседания совета директоров под дулами автоматов…

При этом судебное заседание прошло по той же схеме, что и у Балашова: без всякой досудебной подготовки, быстро, без привлечения к спору тех, чьи права оказались попраны. И, конечно, на следующий же день после подачи иска.

 

15 февраля — спустя 14 суток после решения Качканарского суда, а это невероятная для отечественной кассационной иерархии скорость (обычный срок рассмотрения кассаций в России — полгода) — судебная коллегия по гражданским делам Свердловского областного суда (епархия Ивана Овчарука) проштамповала решение господина Рязанцева. И опять же — без всякого рассмотрения. Областной суд «не нашел нарушений закона» в развитии качканарских событий.

 

Но на этом измывательства над Фемидой тоже не закончились. 15 февраля, в день, когда стало ясным, что «решил» областной суд, Качканарский городской суд, опять в лице судьи Рязанцева, еще раз, дабы не случилось осечки с захватом собственности, штампует свое собственное предыдущее решение. Каким образом? Он просто запрещает, кому бы то ни было еще, проводить общее собрание акционеров Качканарского ГОКа.

 

Это решение — только для закрепления успеха захватчиков. Надо сказать, что городской суд общей юрисдикции на сей раз вообще не имел на него ни малейшего права согласно законодательству. Более того, Качканарский суд вынес меру, вообще не предусмотренную ГПК — Гражданско-процессуальным кодексом. В кодексе подобного нет — запрета на совершение действий третьим лицам, не участвующим в споре.

 

Но кого из законников Свердловской области это волнует?.. Никого. Был ли дисквалифицирован господин Рязанцев за незаконные действия? Отлучен от профессии? Нет. Сильные у власти — и это главное. Суды штампуют решения в пользу сильных, даже не вникая в проверку подлинности того, что Федулев — собственник. В то, к примеру, что 19 процентов акций Качканарского ГОКа, которыми бравировал Федулев, как своими собственными, — на самом деле надувательство, их, по сути, нет. На эти акции давно был наложен арест — в рамках расследования, которое вел в Москве Следственный комитет МВД против Федулева. Помните, его ненадолго сажали в Москве в тюрьму за мошенничество с одной столичной фирмой?.. Так вот, мошенничество ведь состояло в том, что Федулев дважды, разным фирмам и лицам, продал этот самый пакет ГОКа в 19 процентов, в обеспечение которого судья Рязанцев и председатель Овчарук так спешили потерять остатки своего судейского лица!

 

Дальше, после февраля 2000 года, конечно, много чего случалось — Верховный суд пытался опротестовывать февральскую беспредельщину Свердловского областного суда. И не один раз. Но ничего в реальной жизни все равно не поменялось. Федулев остался на ГОКе. Те, кого он выживал, ушли и скрываются за границей. А судебная практика Качканарского городского и Свердловского областного судов «обогатилась» еще массой косвенных дел о фактическом признании Качканарского ГОКа банкротом — это Федулев стал проворачивать обычную свою аферу с банкротством полученных им предприятий, заставляя подконтрольные себе суды штамповать нужные ему решения.

 

Таким образом, судебная власть Свердловской области, находясь на службе уральского криминалитета, способствовала совершению ряда умышленных сделок, совокупность которых повлекла неплатежеспособность предприятия. Между прочим, уголовно наказуемое деяние. Но кто в этом будет разбираться?.. Путин, придя к власти, напротив, солидаризировался именно с такими, как Федулев и Россель, объявив, что передела собственности не допустит, и это означало: кто захватил, тот и прав, ни у кого ничего не отберут. 14 июля 2000 года, вскоре после первого избрания, Путин прилетел в Екатеринбург. Он участвовал в торжественной церемонии закладки первого камня в строительство стана «5000» на Нижнетагильском металлургическом комбинате, крупнейшем в мире. А на НТМК — те же действующие лица и исполнители, что и на Качканаре. Федулев там — тоже в красном углу. А строительство стана «5000» — крупнейший инвестиционный проект Эдуарда Росселя. Спектакль «Закладка камня президентом» стал превосходным пиаром для продолжения федулевской криминальной экспансии. Что и случилось. Именно «под Путина» сюда поплыли новые деньги… Федулев и Россель в ответ за все «благодеяния» теперь — активные путинские сторонники и обеспечивают функционирование уральского отделения путинской партии «Единая Россия», они уже заявили, что поддержат Путина в его избрании на следующий срок весной 2004 года…

 

Остается добавить, что внешне у нас в стране все отлично и предельно демократично. Провозглашен принцип полной независимости судебной власти и уголовно наказуемого запрета на любое вмешательство в отправление правосудия. Действует федеральный закон «О статусе судей» — передовой и обеспечивающий будто бы независимость судьи. Однако реальная жизнь такова, что все конституционные демократические принципы подвергнуты самому циничному надругательству. Они могут быть низложены, и никто не понесет никакого наказания. Получается, что сильнее законов — независимость от них. Судебное обслуживание населения зависит от того, к какому ты классу принадлежишь. Высший — ВИП-уровень — занят мафией и олигархией.

 

А как же те, кто не ВИП? На нет и суда нет.

 

…Раз есть капитализм, который мы строим, — значит, есть собственность. Если есть собственность, всегда найдется тот, кто будет ее хотеть. И другой — кто не пожелает отдать. Весь вопрос — только в методах. В правилах, по которым играют в государстве. Пока живем по законам Пашки Федулева, бывшего мелкого екатеринбургского вымогателя и мошенника, ныне — уральского олигарха, — наше государство коррумпировано.

 

Под занавес — только одна картинка. 2003 год. Март. Екатеринбург. Провинциальная жизнь — медленная, тут все будто замороженное. Но уже несколько дней подряд, с 25 по 28 марта, на центральной площади проходит постоянный митинг. Это — правозащитники Свердловской области: Международный центр по правам человека, Общественный комитет защиты прав заключенных, Объединение общественных организаций «Союз — Территория Народной Власти». Они собирают подписи с требованием немедленной отставки Ивана Овчарука. Участники акции скандируют, что Овчарук, связанный давними узами «сотрудничества» с криминальными авторитетами Урала, — одновременно и главный организатор судебного произвола на Урале, и противник проведения судебной реформы. Овчарук, говорят они всем, кто хочет слышать, продолжает выдавливать любые формы демократии и стоит насмерть против введения суда присяжных, заявляя, что суды присяжных «не соответствуют интересам жителей Свердловской области». И все это — ради одного: чтобы ничем не была ограничена созданная им коррумпированная система судопроизводства на благо криминального мира Урала.

 

Тот же март. Но уже не Екатеринбург, а Москва. Иван Овчарук опять утвержден президентом в должности председателя Свердловского областного суда… Кто будет спорить, что мафия не бессмертна?..

 

 

Провинциальные истории обо всем

 

Часть 1 .

Иркутский дедушка

 

…Зима третьего года правления Путина (2002-2003) была у нас очень холодная. Критическая зима. Конечно, мы северная страна — Сибирь, медведи, меха и все такое прочее, поэтому вроде бы должны быть готовы к холодам…

 

Но у нас всегда все как снег на голову — неожиданно, и холода в том числе, и поэтому эта страшная история все-таки случилась.

 

В Иркутске, глубинном сибирском городе, жил один очень старый человек — за восемьдесят, простой пенсионер, из тех, к кому даже «скорая помощь» отказывается приезжать — потому что слишком старые, просто и незамысловато отвечая на вызов по телефону: «А что вы хотите? Конечно, плохо себя чувствует… Возраст». Так вот, этот один очень и очень старый иркутянин, к тому же, живший в одиночестве, ветеран Второй мировой войны, так сказать, воин-освободитель, орденоносец и инвалид на попечении государства, один из тех, кому президент Путин присылает поздравительные письма ко Дню Победы 9 Мая, желая ему счастья и здоровья, и старики наши, ветераны, совершенно не избалованные вниманием государства, плачут над этими стандартными письмами с президентским факсимиле — так вот, в январе месяце 2003 года этот иркутский дедушка был обнаружен примерзшим к полу собственной квартиры. Он умер от переохлаждения, упал и примерз к тому месту, где упал. Ветеран по фамилии Иванов. Самой распространенной русской фамилии — Ивановых у нас сотни тысяч.

 

Ветеран Иванов примерз к полу потому, что его квартира не отапливалась. Вообще. Хотя и должна отапливаться. Как и все квартиры многоэтажного дома, где он жил. Как и все дома в его городе Иркутске зимой третьего года правления Путина.

 

Почему именно так? Объяснения просты: сначала трубы отопления прохудились по всей России — потому что служили с советских времен, а советские времена минули уж, слава Богу, больше десяти лет назад. Потом трубы долго текли и текли, и отвечающие за это коммунальные службы ничего не предпринимают (у нас коммунальные службы — централизованные, государственные, монополисты этого рынка услуг, и других просто нет. Каждый месяц мы должны им платить ни за что: то есть за техническое обслуживание, которого нет, немалые, в соответствии с реальными доходами, деньги. Но они почти не обращают на нас, плательщиков, внимания, и продолжают игнорировать свою работу, традиционно требуя повышения тарифов, и правительство уступает, и нас обязывают платить им больше, но коммунальщики до того привыкли к ничегонеделанью, что не работают все равно).

 

Так вот, наконец, давно текущие и хронически не ремонтируемые «монопольные» трубы полопались, и тут, прямо зимой, в жестокие морозы, выяснилось, что заменить эти трубы нечем… Денег у коммунальщиков на смену нет, те, что мы им платим, неизвестно на что потрачены. Все коммунальные сети, служившие еще со времен Советского Союза, в конце концов сгнили (чего, впрочем, и следовало ожидать), а поменять оказалось просто не на что (чего, естественно, никто не ожидал — мы ведь страна, производящая тысячи километров разнообразных труб)… «В стране нет денег на это»,— возвещали члены путинского правительства, разводили руками и делали вид, что они тут ни при чем… «Как это — «нет денег»?» — хило парировали политики, обычно делающие публичный вид, что они защищают права человека… И все. На том и разошлись. Никакого грандиозного скандала — с отставкой правительства, с уходом соответствующего министра с должности, на худой конец, — не случилось.

 

Ну и что, что люди круглые сутки ходят по своим квартирам, спят и едят в шубах и валенках?.. Бывает, надо потерпеть — летом отремонтируют…

 

Президент публично пожурил премьера. Представители оппозиционных партий произнесли несколько сильных речей, о которых тут же забыли. И они сами, и все остальные…

 

И все потекло по-прежнему. Умершего старика иркутские коммунальщики отковырнули ломами от ледяного пола и тихо схоронили в ледяной сибирской земле. Траура в стране не объявили. Даже в Иркутской области.

 

Президент сделал вид, что это не его страна и не его электорат — на похороны и вовсе отделался молчанием. И страна «съела» это молчание. И Путин, чтобы усилить свои позиции, еще и перенес акценты: выступил с жесткой речью, что во всем виноваты — в преследующей нас бедности террористы и война, и это приоритет государства — уничтожить «международный терроризм» в Чечне…

 

В остальном жизнь в стране опять понеслась «положительная» — так у нас теперь все по-советски происходит, когда ничто не должно сильно печалить гражданина, толпа не должна задумываться о несовершенстве разворачивающейся перед ее глазами реальной действительности…

Вскоре наступила весна. Выглянуло солнышко. И некоторое неудобство от случившегося как-то само собой забылось, стерлось… Весной Путин стал готовиться к своим перевыборам 2004 года. И тут не должно быть места грусти от поражений — только радость побед. Поэтому, с весны начиная, в стране объявили много праздников — небывало много праздников. Включая время Великого Поста.

 

Чем ближе было лето, тем меньше стало разговоров о полном коллапсе теплоснабжения, случившемся этой зимой в России, — граждан призывали в массовом порядке радоваться подготовке к 300-летию Санкт-Петербурга и гордиться роскошью отремонтированных царских дворцов, где не стыдно будет ослепить великолепием мировую элиту… И так все и случилось.

 

Путин пригласил всех мировых лидеров в Санкт-Петербург, и город изнасиловали перекраской фасадов. Об иркутском старике, как, впрочем, и о питерских стариках, никто и не вспоминал. Включая Путина. Будто и не он президент в стране, где старики примерзают к полу оттого, что их квартиры не отапливаются.

 

«Вот если бы он умер в Москве…» — поговаривали столичные аналитики, подразумевая, что тогда уж точно был бы огромный скандал, власть предприняла бы меры, поменяли бы трубы к следующей зиме… А тут…

 

Шредер, Буш, Ширак, Блэр и много других ВИП-персон прикатили в нашу Северную столицу и фактически короновали Путина как ровню себе — их принимали так шикарно, как только было позволительно расстрелянному последнему императору… Шредер, Буш, Ширак, Блэр и другие ВИП-персоны сделали вид, что Путин — им полнейшая ровня, и об иркутском старике Иванове, как и о миллионах бедствующих российских пенсионеров, еле-еле сводящих концы с концами, конечно же, опять никто не вспомнил…

 

Тем не менее, зимой 2002—2003 года, под стук ломов в квартире пенсионера, наступил час пик времен правления Путина, которого почти не заметили. Почему? Путин поставил свою власть исключительно на олигархические глиняные подпорки — народу в этой схеме места не оказалось. Он дружит с одними олигархами — и воюет с другими, и именно это называется у нас высшим государственным управлением, когда главное — миллиардеры, между которыми поделены нефтяные и газовые запасы…

 

Но не народ. Провинция и столица России живут, как планета Земля и светило Солнце. Солнце — это все, тепло, жизнь, свет (Москва). Земля — это сопутствующий Солнцу товар. Разные орбиты, разные пути, разные обитатели.

 

Часть 2 .

Камчатка — полуостров отчаянного выживания

 

Камчатка — это самый край нашей русской земли. Из Москвы сюда лететь больше десяти часов, самолеты на линии до Петропавловска-Камчатского — малокомфортабельные, и поэтому очень хорошо в полете думается и о необъятности нашей непростой Родины, и о том, что в Москве проживает лишь крошечная группка наших людей, и эта группка играет в какие-то большие политические игры, свергает и водружает идолов и, главное, уверена, что именно она управляет огромной страной…

 

Камчатка — хорошее место для того, чтобы понять, насколько далека российская провинция от столицы. И расстояние тут ни при чем. Провинция не просто живет по-другому — она дышит иначе. Но настоящая Россия — именно там.

 

Капитан Дикий

 

…На Камчатке моряков, как рыбаков, и еще больше. Несмотря на массовые сокращения в армии, пока тут сохраняется прежний расклад: за кого голосует камчатский флот, тот и выиграл.

 

Как и положено в приморских городах, повсюду черно-синяя гамма — бушлаты, матроски, бескозырки… Только вот одного не заметно — это былого флотского шика. Если бушлаты, то ношеные, если матроски — стираные-перестиранные, бескозырки — линялые.

 

Алексей Дикий — командир атомного подводного противолодочного крейсера «Вилючинск». И Дикий — наша флотская элита. И его «Вилючинск» — тоже. Крейсер состоит на вооружении Камчатской флотилии Тихоокеанского флота.

 

Дикий получил блестящее образование в Ленинграде — нынешнем Санкт-Петербурге. Потом Дикий, как очень талантливый офицер, также блестяще прошагав по служебной лестнице, в 34 года от роду уже стал уникальным специалистом-подводником, цена которому, по мировой военной иерархии, тысячи долларов за каждый следующий месяц службы. Теперь капитан первого ранга Дикий влачит жалкое существование. По-другому это не назовешь. Будто он то ли хронически бездомный. То ли неудачник.

 

Его дом — это жуткое офицерское общежитие с облезлыми лестничными пролетами, полупустое и страшноватое, как Гарлем прошлых времен, каким его показывали в американском кино про гангстеров. Все, кто мог, уехал отсюда на Большую землю, бросив военную карьеру ко всем чертям. Окна многих квартир зияют пустотой — людей там больше нет. Холодно, голодно, неуютно. Люди бежали прежде всего от нищеты. Капитан Дикий рассказывает, как с другими высшими флотскими офицерами ходит в хорошую погоду на рыбалку — чтобы семья могла сытно и вкусно поесть.

 

На кухонном столе в его квартире — то, чем Родина платит за верную безупречную службу: месячный паек капитана. Только что Дикий принес его домой в казенной простыне с подлодки.

 

Паек состоит из двух пачек лущеного гороха, двух килограммов гречки и риса в бумажных пакетах, двух банок консервированного горошка, дешевле которого не бывает, также двух консервных банок тихоокеанской селедки, бутылки растительного масла…

 

— И все?

 

— Да. Все. — Дикий не плачется, просто констатирует без всяких комментариев. Он — крепкий и очень настоящий человек. Точнее, он — очень русский. Лишения — его стихия, он служит Родине, а не вождю какого-то конкретного временного периода. Если бы он допускал иные мысли, его давно бы тут не было. А так капитан допускает, что все может случиться — в том числе и голод, а такой паек ему, командиру атомной подлодки, означает именно это — голод.

 

Эти банки — на семью капитана, состоящую из трех человек. У Дикого — жена Лариса, по специальности радиохимик. Она закончила престижный столичный МИФИ — Московский инженерно-физический институт, выпускников которого компьютерные фирмы Силиконовой Долины в Калифорнии, как рассказывают, переманивают прямо со студенческой скамьи.

 

Но Лариса, живя с мужем в закрытом военном городке Тихоокеанского флота, не работает. Потому что никто — ни штаб Военно-морских сил, ни далекое Министерство обороны — этими «деталями» жизни своих офицеров совершенно не интересуется. Подбор армейских трудовых резервов таков, что штабы в упор не видят золота под ногами. У Ларисы даже нет возможности пойти учительницей в школу для детей подводников — все места заняты, на них очередь, безработица для невоенных тут 90 процентов.

 

Третий член семьи капитана Дикого — дочка Алиса, ученица второго класса. Ей тоже трудно позавидовать. В военном городке нет ничего, что могло бы помочь развиться способностям как этой девочки, так и других детей. Ни спортивных залов, ни танцевальных площадок, ни компьютеров… Все, на что претендуют гарнизонные дети, разделяющие участь своих отцов-офицеров, — это унылый грязный двор и дом с видеомагнитофоном и набором мультфильмов.

 

Действительно, Камчатка — край нашего света. Предел государственного бездушия. Самые совершенные технологии уничтожения человека, с одной стороны, и пещерный уровень жизни для тех, кто ими управляет, с другой. Вся жизнь построена только на личном энтузиазме и любви к Родине. Ни денег, ни славы, ни будущего.

 

Место, где живет Дикий, называется Рыбачье — это в часе езды на машине от Петропавловска-Камчатского, столицы Камчатского полуострова. Рыбачье — самый знаменитый, быть может, даже во всем мире, закрытый военный городок на 20 тысяч человек. А также — символ и флагман российского ядерного флота. Городок напичкан самыми современными видами оружия, здесь располагается ядерный щит России с Востока, и живут те, кто его поддерживает в целости и сохранности.

 

Подводная лодка капитана Дикого — одна из главных составляющих, которые обеспечивают боеготовность этого ядерного щита. Отсюда и сам Дикий — главная его составляющая… Субмарина «Вилючинск» — совершенный технический организм, каких нет на вооружении ни у кого другого в мире. Лодка способна уничтожать в бою и целые надводные соединения, и лучшие подводные лодки мировых держав, в том числе американские. Под началом у Дикого — уникальное ракетно-ядерное оружие и внушительный торпедный боезапас. Пока с такой лодкой все в порядке — Россию никто не способен серьезно обидеть, по крайней мере, со стороны Тихого океана.

 

А вот самого Дикого может обидеть всякий. И первый, кто это делает, — государство, которому он служит. Но капитан «Вилючинска» думает в подобном направлении редко. Как и многие другие офицеры, он весьма искусно выживает при тотальном безденежье. Заработные платы — низкие, и те бывают нерегулярно, часто случаются задержки выплат до полугода; и в тот момент, когда мы говорим, денег тут не видели уже пять месяцев подряд.

 

Так вот, Дикий выживает следующим образом: когда нет денег, он предпочитает отказываться от обедов на корабле (а офицеров там обязательно кормят) и носит домой то, что ему положено одному, в виде так называемого сухого пайка. И делит на троих. Других возможностей прокормить семьи нет. В результате Дикий — человек-тень. Он худ сверх меры и бледен, лицо его имеет нездоровый серый тон — и ясно, почему: капитан главной составляющей ядерного щита России не может пожаловаться на сытость.

 

Естественно, сказывается и долгое постоянное пребывание в зоне радиации. Если в прошлые годы это особым образом оплачивалось, что превращало подводников в весьма завидных мужей, то теперь все не так — невесты в сторону морских офицеров не смотрят.

 

«И все-таки нищета — не самое страшное, — говорит Дикий, человек-аскет. Романтик-бессребреник. Офицер до мозга костей. Почти святой в наши годы тотального пересчета всех ценностей на циничный язык доллара. — Нищету можно пережить, если имеешь перед собой ясную цель и понятные боевые задачи. Наша настоящая беда совсем в другом — в бедственном положении ядерного флота страны, в бесперспективности. Похоже, в Москве не до конца понимают, что с нашим оружием шутки плохи. Через 10 лет здесь, в Рыбачьем, если сохранится нынешнее финансирование, или не будет ничего, или на наши пирсы придет НАТО».

 

От безысходности происходящего перед его глазами, Дикий собрался учиться дальше — поступать в Академию Генерального штаба, чтобы написать диссертацию о состоянии национальной безопасности России в конце двадцатого — начале двадцать первого века. Его цель — в финале исследования суметь научно обосновать ответ на вопрос, его тревожащий: кому нужно было развалить эту самую национальную безопасность?

Пока все его выводы — не в пользу столицы. Однако агрессии или озлобленности по поводу происходящего у капитана нет. Ход мысли примерно таков: да, ужасно, что Москва ведет себя таким образом, но делать нам нечего, надо выстоять, потому что мы умнее и сильнее тех, кто наверху.

 

Жизненная позиция Дикого делает его быт не принадлежащим ему самому. Командиру нельзя ничего из того, что доступно всякому другому. Готовность явки на лодку — 5 минут после поступления приказа, это значит, никаких и никуда отлучек, он всегда должен быть на связи. Ни за ягодами, ни за грибами, ни на рыбалку, ни просто пошататься бесцельно, куда глаза глядят, с друзьями… Жизнь на посту, который ты принял, а сдать некому. Надо быть с офицерами, чтобы они не падали духом в столь трудное время. Надо успеть в казармы, чтобы вовремя узнать, что творится с матросами. В общем, надо абсолютно все, и даже больше.

 

В результате получается следующее: если ты просто армейский офицер и тоже живешь, как нищий, как и капитан Дикий, но у тебя есть возможность — что и происходит сегодня сплошь и рядом, — где-то подрабатывать после службы и тем кормить свою семью, покупать одежду и даже форму (не удивляйтесь: большинство офицеров, действительно должны покупать обмундирование самостоятельно), — то у капитана Дикого для этого нет ни времени, ни возможностей. В оставшиеся от службы короткие часы он обязан — именно обязан — отдохнуть, выспаться, привести свои нервы в полный порядок, а ведь они не могут не расшататься при такой-то жизни, чтобы идти на свою ядерную лодку не во взвинченном состоянии. Это категорически запрещено — слишком непоправимыми могут быть последствия бытовой неврастении.

 

— Я должен быть на службе спокойным и уравновешенным, — объясняет Дикий. — Будто с курорта. Будто быт налажен. И даже вопроса такого нет передо мною: чем накормить жену и дочку завтра…

 

— Что значит «должен»? По-моему, вы неверно ставите вопрос. Вы служите государству, и, значит, это прежде всего государство ДОЛЖНО вам создать подобающие условия, при которых вы придете на службу спокойным и уравновешенным. Разве не так?

 

Дикий снисходительно улыбается, и я не могу понять, к кому же он больше снисходителен, этот странный человек особой закалки: ко мне, задающей подобные вопросы, или к государству, плюющему на тех, кто ему служит?.. В конце концов, выходит, что ко мне…

 

— Нет у государства сейчас такой возможности, — наконец говорит капитан. — Ну, нет — и все тут. Что толку требовать, чего нет? Я — человек, мыслящий реально. И от природы не злобный. Все фантазеры и злые отсюда давно сбежали. Уволились с флота.

 

— И все-таки я не понимаю, почему не уволились лично вы? Вы — ядерщик, имеете инженерную специальность. Уверена, нашли бы себе пристойную работу…

 

— Нельзя уволиться. Потому что нельзя бросить лодку. Я — командир, а не матрос. Меня некем заменить. Если уйду — буду чувствовать себя предателем.

 

— Но перед кем? Государство и так вас предало…

 

— Пройдет время, и государство образумится. А пока надо терпеть. И ждать. И сохранить ядерный флот. Вот именно я его и сохраняю. Даже если Министерство обороны ведет предательскую политику. Я служу стране, я защищаю людей, а не государственный аппарат.

 

Вот вам и портрет российского офицера-подводника нашего времени — сидит себе человек на краю нашей земли и, верный воинской присяге, ежедневно закрывает собою амбразуру. В условиях, когда закрыть эту амбразуру больше нечем.

 

Чтобы суметь выполнить свои обязанности в условиях глубокого финансового нездоровья, охватившего войска, от командира требуется полная отдача. Капитан Дикий уходит из дома ровно в 7.20 и возвращается в 22.40. И так каждый день: по 10 и более часов он на борту. Другого выхода просто нет — флот на глазах разваливается, и с техникой, стоящей без ремонта, в любой момент может что-то случиться, в том числе и большая беда. Единственное, что здесь неизменно с прошлых времен, это поднятие флага. Ритуал проходит ежедневно в 8.00. Что бы ни произошло — хоть тайфун, хоть пурга, хоть авария, хоть смена правительства.

 

Кстати, Дикий именно ХОДИТ до причалов, где стоит его «Вилючинск». Пешком — это занимает ровно 40 минут. Ходит он туда не потому, что заботится о своем здоровье. Во-первых, у него, конечно, нет личного автомобиля, потому что нет денег на него. А во-вторых, служебного транспорта тоже нет, точнее, он на приколе. Вторая флотилия, к которой приписана подлодка «Вилючинск», — как и вся Камчатка, в тисках энергетического кризиса, и поэтому ни машин, ни автобусов до причалов не подают. Просто нет достаточного количества бензина у военных. Да что там бензин в стране, направо-налево торгующей нефтью! Без хлеба бы не остаться. Гарнизон, где служит Дикий, вечно должен местному хлебозаводу… А тот вечно отпускает хлеб на лодки в долг…

 

Представляете картину? Люди, обслуживающие ядерный щит страны, претендующей на звание великой державы, — эти люди питаются подаянием…

 

Мне, например, стыдно. А президенту? Когда он заседает на «восьмерках»?

 

Ну да ладно… Все офицеры в Рыбачьем ходят на работу пешком по утрам. И вот по дороге на пирсы и в штаб офицерский корпус обычно гудит, как рассерженный улей. Обсуждают наболевшее: сколько можно терпеть? В какую пропасть мы летим?..

 

Горячим политическим дискуссиям способствует открывающийся офицерам вид. Если двигаться, к примеру, по направлению к пирсу № 5, где пришвартован «Вилючинск», то можно созерцать остров Хлебалкин. Там находится мертвый судоремонтный завод. Еще два-три года назад на Хлебалкинском заводе одновременно проходили профилактический ремонт по 15-16 субмарин. Теперь там спокойная водная гладь и ни одного «больного» судна.

 

Офицерам объявляют: и здесь действует жесточайший режим экономии. И подводники созерцают умирающие доки по два раза в день: когда идут на работу и когда возвращаются обратно.

 

— Жуткая картина, — говорит Дикий. — Мы-то понимаем, что это значит… За все придется платить. Нашу технику ОБЯЗАНЫ ремонтировать. Чудес не надо ждать — тут не бывает долгожителей, ни разу не обращающихся к врачам. Это надо понимать. Аварии неизбежны.

 

Одних офицеров Рыбачьего весь этот флотский распад вдрызг расхолаживает. Других развращает — всякого навидались в гарнизоне в последнее время. И самоубийства были, и ничем не мотивированные поступки случались.

 

— Но мне кажется, нынешняя обстановка офицеров все-таки скорее ожесточает, — рассказывает Дикий. — Поэтому мне так важно, чтобы все были на поднятии флага ровно в восемь утра. Экипаж должен увидеть глаза своего командира. И прочитать в них — все в порядке, все спокойно, служба продолжается. Несмотря ни на что. Вопреки всему.

 

«Офицерский выпендреж! Высокие слова для романтических барышень! И только!..» — наверняка отмахнутся многие, прочтя эти строки. И будут отчасти правы — действительно, это и есть высокие слова. Но положение таково, что еще не уволившиеся с разваливающегося Тихоокеанского флота офицеры продолжают сегодня выполнять свои сложнейшие обязанности только потому, что относятся к высоким словам, как к своему якорю. Они имеют идеалы и принципы — и поэтому служат. Ничего другого у них не осталось. Им очень трудно — многие на пределе. Хотя бы потому, что знали другую жизнь и на нее рассчитывали: шли в подводники из-за престижа, яркой военной карьеры, больших зарплат.

 

…Жизнь, конечно, не кино и не книжка, и поэтому высокое в Рыбачьем отлично соседствует со смешным и очень даже бытовым.

 

- Послушайте, но так же жить нельзя, как ваш муж! Хоть иногда, но человек должен принадлежать самому себе! — это говорю я.

 

И Лариса Дикая, красавица-хохотушка родом из украинского Житомира, — женщина, пожертвовавшая своей судьбой, живущая впроголодь, и все это, ради исполнения долга ее мужем — весело и задиристо смеется мне в ответ:

 

— А мне лично очень нравится такой образ жизни. Зато я всегда знаю, где мой муж! Никуда от меня он не скроется! И никаких мук ревности!

 

Дикий в этот момент рядом с нами. Он смущенно улыбается, почти как школьник-подросток, которому объяснилась в любви первая школьная красавица. Капитан, оказывается, застенчив и краснеет. А мне хочется плакать… Я вижу и понимаю, что груз огромной ответственности, лежащей на командире ядерной подводной лодки, совершенно не совместим не только с бытом и образом жизни Дикого, но и с его возрастом и внешним видом.

 

Капитан первого ранга выглядит — особенно дома, без формы — ну совсем как мальчишка-отличник: худой и грустный. По московским меркам, где молодые люди созревают по-прежнему поздно, — это так и есть. Дикому — ведь только 34 года, напомню.

 

— А военной выслуги при этом у вас — уже 32 года! Да вы на пенсию можете спокойно идти.

 

— В общем, могу… — опять смущается капитан.

— Вы что же, в два годика пришли на флот? Объясните… Как дворянский сын, которого зачисляли в полк с рождения и к совершеннолетию у того уже был приличный стаж и погоны? — настаиваю я.

 

Алексей опять в ответ улыбается — видно, то, что он сейчас скажет, ему очень приятно. Действительно, отец капитана — морской офицер. Теперь, конечно, в отставке. А сам Алексей вырос в Севастополе, на черноморской военной базе.

 

— Что же касается 32-летней выслуги при 34 моих годах… — начинает.

 

Но его тут же прерывает бойкая жена:

 

— Это означает только одно — он всю службу провел на самом сложном участке, на подводном флоте, в непосредственной близости от реакторов и ядерного оружия. Год тут — за три.

 

— Вам не кажется, что только за это одно вас государство уже давно должно было озолотить? — не унимаюсь я. — Вам не обидно делить свой обед на троих? Будто вы — студент?

 

— Нет. Не обидно, — отвечает спокойно и уверенно. — Стучать кортиками о мостовую (символ забастовочного движения в России. — Прим. авт.) нам, подводникам, бессмысленно. В нашем закрытом городе все живут так же, как я. Мы выживаем, потому что помогаем выживать друг другу. Только и делаем, что постоянно занимаем-перезанимаем друг у друга денег и еды.

 

— Пришлют кому-то родственники посылку со съестным, тут же эта семья пир горой устраивает, — говорит Лариса. — Так и ходим по гостям, по кругу. Подкармливаемся. Так и живем.

 

— А вам родители тоже с Украины что-то присылают?

 

— Конечно. И тогда всех наших таких же голодных друзей кормим мы.

 

И — смеется…

 

И вправду: гвозди бы делать из этих людей, как писал один наш поэт…

 

Интересная вещь: проходят годы, от падения коммунистической партии нас отделяет уже очень много времени, а некоторые прошлые реалии остаются девственно нетронутыми. И первейшая из них — патологическое неуважение к людям. Причем в первую очередь к тем, кто трудится самозабвенно и истово, невзирая ни на что. К тем, кто по-настоящему влюблен в дело, которому служит. Власть так и не научилось говорить «спасибо» преданным стране людям. Работаешь? Что ж, работай дальше, пока не сдохнешь или не останется сил терпеть. И на этом фоне власть только и делает, что наглеет день ото дня, переламывая лучших из лучших.

 

С настойчивостью маньяка делая ставку на худших?

 

Нет никаких сомнений, что коммунизм был полностью проигрышной лотереей для нашей страны. Но то, что сейчас, — тем паче.

 

…Разговор о высоком с капитаном Диким мы продолжаем на центральном пункте управления подлодкой «Вилючинск». Город, естественно, полностью закрыт для посторонних и любопытных. К засекреченным пирсам нет хода даже офицерским женам. Но для меня военная разведка неожиданно сделала исключение — и дала разрешение побывать на лодке у Дикого.

 

Хищный боевой нрав «Вилючинска» становится очевиден еще с берега. На корме, белым по черному, — впечатляющая графика: оскалившаяся акулья морда, и флотский художник явно переусердствовал в устрашении, пририсовал морскому страшилищу зубов столько, сколько вряд ли встречается в природе. Акулье изображение на корме «Вилючинска» не случайно — от рождения лодка называлась просто «Касаткой» и была переименована совсем недавно. Почему, никто из офицеров не понимает, но говорит:

 

— Пусть будет так.

 

Ознакомительная прогулка по «Вилючинску» убеждает в главном — в том, ради чего, собственно, меня, наверное, сюда и пустили. Я брожу рядом с жерлом очень страшного вулкана, который, не дай бог, раскочегарить не так, как положено. Реактор плюс ракеты — гремучая смесь! Сверхнапичканность лодки ядерным оружием в условиях системного экономического кризиса и находящейся в смятении армии — ну что может быть еще страшнее?..

 

По ходу экскурсии Дикий продолжает настаивать на своем — а в идеологии он явный педант: служба не терпит никаких компромиссов, что бы вокруг ни происходило. Он категорически отвергает так называемую «идею преступного приказа», которая начиная с 1991 года упорно гуляет по частям и соединениям. И говорит: если только дашь слабинку, не выполнишь всего одну инструкцию или приказ, который на свой страх и риск посчитаешь глупым или не ко времени, как тут же все начнет обваливаться — сработает принцип домино. Поскольку армия — это та же пирамида, где допускать «домино» никак невозможно.

 

Любопытное наблюдение: и Дикий, и остальные участвующие в нашем разговоре — а это все боевые офицеры, мундиры которых украшают наградные колодки за героические многомесячные подводные походы, — эти люди четко разделяют два понятия. Есть Родина, которой они служат. И есть Москва, с которой они в конфронтации. И говорят — это два разных государства: Россия и ее столица.

 

Офицеры откровенны: все, что творится в управлении Вооруженными силами, им непонятно взглядом с Камчатки. Почему Минобороны упорно не оплачивает ремонт атомного подводного флота, прекрасно зная, что своими силами произвести его на месте не только невозможно, но и категорически запрещено? Почему безжалостно списывают 10-14-летние лодки, которым еще ходить и ходить? Зачем, в конце концов, планомерно превращать в сущее решето свой собственный ядерный щит, который создавался усилиями всего народа? Причем теперь, когда реальная угроза с моря существует: прежде всего, она состоит в постоянном присутствии рядом с российской территорией большого числа китайских атомных подводных лодок?!.

 

В путешествии по «Вилючинску» меня сопровождает не только Дикий, но и самый главный тут человек — вице-адмирал Камчатки Валерий Дорогин (недавно он расстался с военной карьерой и стал депутатом Государственной Думы. — Прим. авт.). Дорогин — командующий группировкой сил и войск на северо-востоке страны.

 

Свои вопросы, ничуть не стесняясь старшего по званию вице-адмирала, офицеры задают прямо в его присутствии. Не чувствуется никакой иерархической задавленности или особого барьера чинопочитания, присущего военной среде.

 

Во многом это так потому, что Дорогин — плоть от плоти Рыбачьего. Скрывать друг от друга офицерам и командующему нечего — Дорогин отслужил здесь же, в закрытом военном городке, почти 20 лет. Долгое время был, как и Дикий, командиром на атомной подводной лодке. А теперь в Рыбачьем служит его старший сын Денис Дорогин. И так же, как все, по утрам идет пешком на пирс. И так же, как все, наблюдает развал. И так же, как все, сидит без средств к существованию. И ждет, когда кто-нибудь подкормит…

 

Группировка сил и войск на северо-востоке, куда, помимо Камчатки, входят Чукотка и Магаданская область, возродилась как структурное образование в связи с тотальными сокращениями в Вооруженных силах. Подобные воинские образования существовали до революции 1917 года и потом, при большевиках, в 30-е годы.

 

В группировке какой-то род войск, конечно, должен доминировать. На Камчатке — по месту нахождения ядерного щита, это, понятно, моряки-подводники. А потому командовать над остальными поставили вице-адмирала. Так под его началом оказались сухопутные силы и береговые войска, а также авиация и противовоздушная оборона. Сначала там были заметны недовольные, и наблюдалось брожение умов, но потом все вроде бы успокоилось. Во многом это заслуга лично Дорогина — он местная камчатская легенда.

 

Вице-адмирал на флоте провел 33 года. А полная военная выслуга составляет у него 48 лет — потому что только на подводных лодках он отслужил 21 год.

 

Впрочем, легенда о Дорогине базируется не на его боевом прошлом. Ее основа — настоящее. Живет он в Петропавловске-Камчатском, до недавних пор его заработная плата — заработная плата человека, который отвечает за военную обстановку на огромной территории и является вторым человеком после губернаторов сразу трех крупнейших областей России, — 3600 рублей. Чуть больше ста долларов…

 

Реально, как у нас говорят — на руки, вместе с пенсией, которую Дорогин давно заработал, у вице-адмирала набегает до 5 тысяч рублей за месяц. Для сравнения — водитель городского автобуса в Петропавловске-Камчатском получает в месяц 6 тысяч…

 

Живет Дорогин в служебной квартире на улице Морской. И там точно так же, как у остальных офицеров, нет горячей воды. Холодно, ветрено, неуютно.

 

— Ну, так купите простейший водонагреватель!

 

— Не на что. Получим деньги — купим.

 

Дороже всего остального у Дорогина — репутация. Основа жизни — аскеза. Квартира, конечно, не пустая, но никак не адмиральская. Самые ценные вещи сосредоточены в кабинете вице-адмирала. Это — морские вещички со списанных кораблей, некогда служивших на Дальнем Востоке. Главное увлечение жизни — военно-морская история.

 

— А как же загородный дом? Дача? Нет же в России адмиралов без адмиральских дач! Не поверю, что у вас ее нет…

 

— Есть, конечно, — отвечает Дорогин. — Но ох уж эта дача! Завтра поедем посмотреть. А то не поверите.

 

Завтра наступает, и я вижу клочок земли, где посажены картошка и огурцы, на окраине Петропавловска-Камчатского — этими овощами будет питаться адмиральская семья зимой. На кирпичиках посреди огорода стоит железный вагончик — списанная рабочая бытовка. В общем-то, позор — исходя из столичных представлений об уровне жизни военачальников.

 

Но Камчатка — не Москва. Тут все проще и потому добрее. Рыбаки подарили мне мешок с только что выловленной красной рыбой — кижучем. Я отдала мешок Галине, жене вице-адмирала, — мне готовить рыбу негде. При этом испытывала неудобство — думала, наверное, у жены военного начальника Камчатки такой красной рыбы видимо-невидимо, потоком домой несут!

 

Но случилось странное: Галина была так благодарна, что расплакалась. В ее бедной жизни красная рыба — большое богатство. И ужин Галина приготовила, и гостей сумела принять, и заготовки — соленья из рыбы сделала. К тому же удача улыбнулась! В нескольких рыбинах и вовсе оказалось «золото» — красная икра.

 

Галина Дорогина рассказывает, что хоть и прожили они, жены старших офицеров, тут, на Камчатке, всю жизнь, а ничего экзотически-камчатского, по сути, не видели.

— Вся жизнь прошла в сборах, походах, кратких встречах и долгих проводах, — говорит.

 

Галина, тем не менее, ни о чем сегодня не жалеет, в том числе и о своих фактически загубленных годах.

 

— Знаете, а если серьезно, то ничего, в общем-то, не изменилось для офицерских жен. Если 20 лет назад я целый день должна была стоять в очереди за десятком яиц, и мне писали номер этой очереди на ладошке, и нам тоже было голодно и холодно. То же и теперь — с одной лишь разницей, что совсем нет денег, яйца в магазине есть, но у офицеров нет денег, чтобы их купить.

 

Мышление ее мужа, вице-адмирала Дорогина, — идеологический конгломерат всего со всем. Сплав коммунизма с капитализмом. Наверное, по-другому и быть не может, когда человеку больше пятидесяти лет, почти всю жизнь он провел в условиях Советского Союза, был комсомольцем и коммунистом, а теперь живет в рыночных реалиях. И с этой стороны Дорогин, безусловно, — носитель прошлых взглядов, старой идеологии, ушедшей вроде бы в небытие вместе с СССР. Но, с другой стороны, вице-адмирал вполне понимает демократические устремления и почему они стали необходимы.

 

Но в каком из этих двух измерений и идеологических полюсов действительно располагается его душа и чувствует себя уютно? Это понять трудно. Но попробую.

 

Дорогин на Камчатке отвечает за все — от подводных лодок до состояния Музея боевой славы. Вот лишь один эпизод из жизни. В составе группировки — 22-я Чапаевская мотострелковая дивизия. Чапаевская — потому что эта та самая, которую в 1918 году сформировал в Поволжье сам Василий Иваныч Чапаев, герой Гражданской войны. Где воевала его подруга, большевичка Анка, героиня сотен анекдотов.

 

После Второй мировой войны Чапаевскую дивизию перебазировали на Дальний Восток, и теперь она известна на Камчатке тем, что в 1-й ее роте имеется кроватка Ильича. Действительно, солдатская кровать имени Владимира Ильича Ленина, вождя мирового пролетариата. С 1922 года Владимир Ильич — почетный красноармеец Чапаевской дивизии, и, значит, ему положено койко-место. Так с 1922 года повелось, что, куда бы дивизия ни передислоцировалась, кроватка Ильича путешествовала вместе со всеми военными обозами.

 

И сегодня эта кроватка красуется на видном месте в казарме. Аккуратно застелена, по стенам — уголок Ленина с рисунками на тему «Как Володя был хорошим учеником». На все это хозяйство заведен исторический формуляр, который хранится в секретной части Чапаевской дивизии.

 

Командир 1-й роты капитан Игорь Шаповал, 26 лет от роду, считает, что присутствие ленинского духа подтягивает солдат, не дает им распуститься.

 

— Вы серьезно?

 

— Да. Вот они видят аккуратно застеленную кровать, и сами стремятся к тому же.

 

Мне, например, смешно, но я оглядываюсь и понимаю, что в высоком идеологическом предназначении «кроватки Ильича» точно так же, как капитан Шаповал, убежден и вице-адмирал Дорогин.

 

Сначала у солдат-новобранцев недоумение, а потом — уважение, — говорит Дорогин. — Когда в Москве победила демократия, кроватку Ильича пытались свергнуть на Камчатке. Но нам все-таки удалось ее отстоять. Не то что у вас — памятник Дзержинскому на Лубянке.

 

Дорогин уверен, что ничего не надо искусственно менять — история ровно такая, как она есть, и не надо было иметь слишком много ума, чтобы снести памятник Дзержинскому. И еще он уверен, что раз мемориальный ленинский уголок установили в Чапаевской дивизии специальным решением Совета народных комиссаров, то требуется, по крайней мере, постановление российского правительства, подписанное премьер-министром, дабы кроватку отправили в утиль.

 

Мы говорим о том, на каком примере на Камчатке воспитывать солдат сейчас. Точка зрения нынешнего командира Чапаевской дивизии подполковника Валерия Олейникова:

 

На примере тех, кто воевал в Чечне и Афганистане.

 

Предыдущий командир 1-й «ленинской» роты как раз «чеченец» — тогда старший лейтенант Юрий Бучнев получил Героя России за бои в Грозном.

 

Мы продолжаем говорить о примерах дальше. Воспитание Чечней вряд ли может быть положительным… Дорогин в дискуссию не вступает — помалкивает. И, слава Богу, Дорогин — высший офицер, он служит стране, и его политические взгляды, по большому счету, никому не интересны. Поэтому Дорогин и не старается их высказывать. А вот о будущем размышляет охотно — идеология идеологией, а сокращение в войсках идет. Офицеры чувствуют себя как на пороховой бочке.

 

— Мы готовы, что государство в любой момент может расправиться с теми, кто верно ему служил, — считает начальник штаба дивизии Александр Шевченко. И остальные офицеры согласны с ним, и Дорогин тоже. Ни у кого из претендентов на увольнение нет приличных чину и званию гражданских специальностей и, конечно, нет жилья. Уйдут из армии — лишатся угла, потому что сейчас все живут в служебных квартирах. Игорь Шаповал — инженер по эксплуатации колесной и гусеничной военной техники. Шевченко — мастер по холодной обработке металлов. Так что после офицерства — путь им чинить тракторы. И в ларьки металлоремонта — ключи гражданам точить. Шевченко дорожку частного предпринимательства уже протоптал — два года из трех, что учился в Москве в Артиллерийской академии, подрабатывал сторожем в цветочном подвале сутки через трое в связке с другими слушателями-офицерами.

 

В Москве, считают на Камчатке, в Министерстве обороны, не понимают, что офицер в принципе должен заниматься только одним своим военным делом и не размениваться на «левую» работу.

 

— В наших условиях втянуть человека в незаконные действия проще простого, — говорит вице-адмирал. — Мне тоже предлагали 2 тысячи долларов в конверте. Это был человек, которого прислал мой друг. Он облек взятку в приличную форму: «Тебе же нужны деньги на лечение жены». И действительно, в тот момент это было именно так. От меня требовалось, чтобы я завизировал договор на не выгодных для армии условиях о продаже списанной латуни. Не по 700 долларов за тонну, а по 450. Собственно, моя подпись была последней в ряду других военных руководителей. Я бы мог человека с конвертом просто выгнать, но я позвал прокурора. Думал, может, другим будет пример. И они не будут брать взятки.

 

Конечно, Дорогин — в каком-то смысле ходячая добродетель. Он, как и многие другие офицеры, служит не за деньги, а за интерес. Такие тут, на краю земли, только и остались — очень сильные духом. Всех остальных страна растеряла на той дороге, которой идет. Увы.

 

Насколько хватит терпения таким людям, как Дикий и Дорогин, тоже не знает никто. В том числе и они сами — флот сегодня держится на старшем и среднем поколении морских офицеров. Младших почти нет — не приезжают сюда. А если и приезжают, не могут смириться с тем, что им выпало отдавать все силы службе, а взамен ничего не получать. Тогда с кем останется флот еще через какое-то время?

 

— Патриотизм? — цинично улыбается молодой капитан второго ранга из Рыбачьего, офицер с подводной лодки «Омск». — Патриотизм — это то, что тоже стоит денег. И пора прекращать эту ерунду — игру в бессребренничество. На ноги становиться надо, а не болтаться по жизни, как Дикий. Он — командир, а все в дешевых кроссовках, и пьет такой же дешевый коньяк. То, что сейчас творится на флоте, — беспредел. И на это надо отвечать беспределом.

 

— А что это значит — отвечать беспределом?

 

Под «ответным беспределом» молодой офицер понимает способ выживания, когда все средства хороши. Он говорит, что все его ровесники потихоньку торгуют из-под полы чем могут. И еще в зависимости от того, у кого какие личные связи.

 

— Мне, например, — говорит он гордо, — рыбу и икру уже приносят домой. А еще два года назад я ее на ворованный спирт менял, и меня за это не уважали…

 

— Материальное обеспечение становится для молодых офицеров главным в нашей службе, — грустит вице-адмирал Дорогин. По его мнению, мысли об «ответном беспределе» для любого, состоящего на военной службе, так же смертельны, как обсуждение приказа командира.

 

 

     содержание      следующая часть>>

 

Также см. книгу А.С.Политковсекой "Вторая Чеченская"      

 

 

Рейтинг@Mail.ru

Главная страница
митрополит Антоний (Блум)
Помогите спасти детей!