Михаил Геллер

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

 

К оглавлению

 

Глава 3 МОСКОВСКОЕ ГОСУДАРСТВ

начало главы

Смутные времена

Умер законный царь, престол остался пустым и — началась смута...

Николай Костомаров


Смута, как объясняет «Толковый словарь» Владимира Даля, — это возмущение, восстание, мятеж, крамола, общее неповиновение, раздор между властью. В Русской истории этим словом обозначают период между концом династии Рюриковичей и началом династии Романовых. О «смутном времени» по отношению к современности говорили после захвата власти большевиками в 1917 г., когда был убит последний Романов. Термин этот появился в политическом словаре во второй половине 80-х годов XX в., когда стала разваливаться советская империя.

При всем различии трех периодов есть у них сходная черта. Костомаров называет ее «престол остался пустым». В 1917 г. Николай II отрекся от трона за себя и за сына. В середине 80-х годов смерть трех генеральных секретарей, последовавшая одна за другой, расшатали фундамент советской легитимности. Формула автора «Хронографа», написанного в первой половине XVII в.: «Земля без царя — вдова», оказалась верной для истории русского государства, подчеркивала очень важную его черту.

Русские историки спорят относительно датировки начала Смуты. Н. Костомаров считает, что «первое русское лихолетье началось 15 мая 1591 г.»134, когда в Угличе погиб семилетний мальчик — царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного. Ключевский называет началом смуты 1598 год, дату смерти Федора Ивановича135. Есть исследователи, полагающие, что несчастья начались, когда Иван убил своего старшего сына. Наконец, есть все основания отсчитывать смутные времена со дня смерти Ивана Грозного 19 марта 1584 г. Смерть монарха нередко нарушает жизнь государства. Исчезновение короля вызывало каждый раз потрясения в Польше. Можно объяснять это необходимостью каждый раз выбирать монарха. Но и Франция, где трон передавался по наследству, переживала в XVI в. смутные времена, которые закончились только после коронования Генриха IV в 1589 г.

134 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. Берлин, 1922. С. 3.

135 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 17.

[247/248]

Естественные трудности перехода власти осложнялись особым характером московского государства и особым характером умершего царя. Самодержавная монархия требует самодержавного царя. В особенности, когда государство стоит перед лицом кризиса. Монархист Василий Шульгин определил причину русского кризиса накануне февральской революции 1917 г.: Россия была в этот момент «самодержавием без самодержца». После смерти модельного самодержца Ивана Грозного его наследники — слабоумный Федор и младенец Дмитрий — пугали неспособностью выполнять обязанности царя, что предвещало безудержное своеволие бояр, которое казалось тяжелее и страшнее законного своеволия царя.

Все согласны считать датой окончания смуты 1613 год, когда царем был выбран первый Романов — Михаил. Следовательно, смутные времена длились два, а то и три десятилетия. Продолжительность и трагичность событий, всколыхнувших все слои населения Руси, свидетельствуют о том, что корни кризиса уходили глубоко в государственный организм, в его прошлое. История конца XVI—начала XVII вв. известна сравнительно хорошо (имеются белые пятна), но смысл смуты остается неясным. Это не была политическая революция, ибо никто из действующих лиц не выдвигал новой политической программы, но несомненно наличие политических элементов (в особенности — внешнеполитических). Это не был социальный переворот, ибо никто не выдвигал требования радикальных изменений социальной системы, но совершенно бесспорно наличие социальных мотивов.

Каждое из многочисленных объяснений причин Смутного времени (объяснений много, ибо историки очень интересовались трагической, полной бури и грома, эпохой, выделяя одну из граней) содержит долю истины. Объединяя все мотивы, вес очевидные или не совсем ясные импульсы, можно сказать, что главным мотором смутного времени были поиски царя.

Иван Грозный оставил нерешенными два главных противоречия, возникших в процессе строительства московского централизованного государства, Первое — политическое. Здесь следует отдать Ивану должное: это противоречие между самодержавной властью государя и аристократической (боярской) администрацией он пытался решить, в частности, с помощью опричнины. Но действовал недостаточно последовательно (по мнению историков), недостаточно решительно и энергично (по мнению Сталина), и после смерти царя княжата (потомки удельных князей) пробуют взять реванш.

Социальное противоречие возникло в результате внешнеполитической программы московского царя: военные усилия для обороны

[248/249]

и для экспансии вынуждали к все более тяжкой эксплуатации тяглого населения, а это влекло за собой бегство жителей на окраины и опустение центральных районов. Земля была главным источником доходов московского царя, продвижение на юг увеличивало размеры плодородных земель, которые оставались пустыми, ибо земледельцы бежали от налогов и притеснений. Вторым важнейшим мотором смутного времени были поиски рабочих рук, процесс закрепощения крестьян.

Третье противоречие — нравственное. Николай Карамзин в стихотворении «Тацит», говоря о Риме, описанном знаменитым историком, в котором нет никого, кроме убийц и жертв, выносит приговор: «Жалеть об нем не должно: он стоил лютых бед несчастья своего, терпя, чего терпеть без подлости не можно!»136. Русский историк, беспощадно осуждавший Ивана Грозного, сравнивал его с римскими тиранами.

Через полвека после Карамзина Николай Костомаров писал: «Исчезло уважение к правде и нравственности после того, как царь, который, по народному идеалу, должен быть блюстителем того и другого, устраивал в виду своих поданных такие зрелища, как травля невинных людей медведями или всенародные истязания обнаженных девушек, и в то же время соблюдал самые строгие правила монашествующего благочестия». В результате, подводит итог историк, «должно было вырасти поколение своекорыстных и жестокосердных себялюбцев, у которых все помыслы, все стремления клонились только к собственной охране, поколение, для которого, при наружном соблюдении обычных форм благочестия, законности и нравственности, не оставалось никакой правды»137.

Именно это поколение было актером Смутного времени: люди, воспитанные в эпоху Ивана Грозного, искали царя, стремились закрепостить крестьян или воевали за свободу. Ужасы Смутного времени, резюмирует Н. Костомаров, «были выступлением наружу испорченных соков, накопившихся в страшную эпоху Ивановых мучительств»138.

Примечательная особенность Смуты — в неразрывной связи внутренних и внешних проблем. За три десятилетия со дня смерти Ивана Грозного до избрания Михаила Романова на московском троне переменилось пять царей. Это само по себе было необычно: долгие царствования были одной из причин возвышения Москвы. Династические споры — причина кремлевского калейдоскопа — втянули в московскую политику иностранные державы в масштабах, не виданных до сих пор.

Достаточно сказать, что

136 Карамзин Н.М. Избр. произв. М., 1966. С. 163,

137 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 7.

138 Там же. С. 8.

[249/250]

в числе пяти царей был польский королевич Владислав. Обязательная глава всех советских учебников по истории России «Борьба русского народа против польско-шведских интервентов», как правило, не содержит упоминания, что иностранцы являлись на Русь по приглашению русских участников гражданской войны.

Социальное движение — бегство крестьян и горожан на юг, в плодородные заокские земли — также было чревато внешнеполитическими конфликтами. Незаселенная территория, Дикое поле, неотразимо привлекавшая землей и волей, практически была ничейной, но формально принадлежала Литве, а после заключения в 1569 г. Люблинской унии значительная часть бывшей Киевской Руси стала польской. Впервые возникает проблема Украины, которая сыграет важнейшее значение в истории русской империи. Для русских южные степи, раскинувшиеся до Черного моря, были окраиной (откуда и возникло название страны — Украина), с этим были согласны и поляки, называвшие эти земли кресами, окраиной. Население Украины исповедовало православие и во времена, когда не национальность, понятие неясное, а религия определяла место человека в пространстве, чувствовало себя связанным с православными русскими.

Украинские историки видят начало своей государственности в Киевской Руси. Падение Киева, нашествие татар прерывают самостоятельную историю народа, территория становится частью монгольской империи, Литовского княжества, польского королевства. Украину вписывают на историческую карту казаки. Как в бесконечных других случаях, историки спорят об их происхождении, о происхождении самого слова. В XVII в. некоторые находчивые филологи, сближая слова козак и коза, объясняли, что казаками называли людей, которые на своих лошадях были быстры и легки, как козы. В казаках видели остатки половцев, Вольтер в «Истории Карла XII» называет их потомками татар; Карамзин, Соловьев и некоторые другие историки считали их потомками тюркского племени черных клобуков, союзников киевских князей.

Известия о казаках появляются в конце XV в. Польский летописец Мартин Вельский, дядя которого был первым старшиной казацкого войска в XVI в., говорит о происхождении казачества из местного населения. Так же считают и украинские историки, объясняя возникновение казачества условиями жизни, которые вынуждали для защиты жизни и имущества вооружаться и вести вооруженный образ жизни. В начале XVI в. число казаков значительно увеличилось, они не только обороняются от набегов крымских татар, но и сами начинают нападать на владения крымских ханов и даже турецкого султана. В половине XVI в.

[250/251]

Дмитрий Вишневецкий создает на днепровских островах (Хортице, Томаковском) под защитой непроходимых порогов Запорожскую сечь, которая была крепостью и сообществом вольных воинов, живших грабежом «неверных».

Люблинская уния — важный момент в истории казачества и Украины. Польша не знала свободного сельского населения, а в Литве 9/10 крестьян были свободными. Когда польские порядки пришли на Украину, началось закрепощение крестьян. Посягательство на свободу казаков вызвало отпор. Стефан Баторий находит решение: не имея возможности уничтожить казачество, он берет его на службу. Создается реестр, в который записываются «королевские казаки». Баторий создал шесть полков, по тысяче всадников в каждом. Нереестровые казаки объявлялись незаконными, воровскими. Впрочем, польский Сейм не утвердил программу короля, но идея использования казаков на службе польской короны была принята.

Число казаков особенно во второй половине XVI в. непрестанно увеличивается. На Сечь бегут из России, из Польши и Литвы, из западной Европы — любители приключений и свободной жизни. «Тарас Бульба» Гоголя не может считаться историческим источником, но описание приема в Сечь представляется правдоподобным. «Пришедший, — рассказывает писатель, — являлся только к кошевому, который обыкновенно говорил. «Здравствуй! Что, во Христа веруешь?». «Верую!», — отвечал приходивший. «И в Троицу Святую веруешь?» «Верую!» «И в церковь ходишь?» «Хожу!» «А ну, перекрестись!» Пришедший крестился... Этим оканчивалась вся церемония»139. В этой простой церемонии обращает внимание только требование перекреститься, православные и католики крестятся по-разному. Впрочем, католики также бежали на Сечь. Наблюдается в конце века перекрестное движение: украинские магнаты, привлеченные польской культурой, нравами, полонизируются, уходят на Запад; крестьянское население Московского государства, Польши и Литвы, привлеченное свободой Дикого поля, бежит на юго-восток.

139 Гоголь Н.В. Тарас Бульба// Собр. соч. М., 1952. Т. 1. С. 214.

[251/252]

 

 

Правитель и царь

Царствовал Фёдор, но он не мог властвовать,

Николай Костомаров


Подготовленное в 1922 г. в Москве краткое пособие по истории представляет событие так: «После смерти Ивана Грозного место на престоле занял его сын — Федор Иванович, не обладавший широким кругозором государственного деятеля, нерешительный и болезненный»140. Что касается нерешительности, болезненности — все современники и историки согласны. Мнения относительно отсутствия «широкого кругозора» представляются желанием недавних советских историков приукрасить царский портрет. Русские историки, писавшие о Федоре, как правило, цитировали донесение польского посла Льва Сапеги королю. Приехавший в Москву сразу же после смерти Ивана посол представился новому царю. «Хотя про него говорят, — писал князь Сапега, — что у него ума немного, но я увидел как из собственного наблюдения, так и из слов других, что у него вовсе его нет».

Отсутствие ума царствовать не мешало. Подданные Федора относились к нему благожелательно, очень ценили его увлечение — колокольный звон, видели в нем блаженного. Впрочем, царь Федор нравился не только русским. Литовские православные магнаты очень поддерживали кандидатуру Федора на польский трон. Слабый, блаженный король вполне устраивал и часть польской шляхты. Сейм долго колебался между символами трех кандидатов — немецкой шляпой Габсбургов, шведской селедкой Вазы и шапкой Мономаха.

Царствовать Федор мог, он не мог управлять государством. В лице Федора, заметил Василий Ключевский, династия вымирала воочию. Выросший среди ужасов опричнины, забитый, болезненный, царь «искал на престоле человека, который стал бы хозяином его воли: умный шурин Годунов осторожно встал на место бешеного отца»141.

Годуновы, Дмитрий и его племянник Федор, вошли в ближний круг Ивана в последний период его жизни. С легкой (или нелегкой) руки Карамзина возникла легенда о происхождении Бориса Годунова. Пушкин, следовавший в своей трагедии «Борис

140 Краткое пособие по истории. М,, 1922, С. 27.

141 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 20.

[252/253]

Годунов» за Карамзиным, позволяет князю Василию Шуйскому охарактеризовать Бориса так: «вчерашний раб, татарин, зять Малюты». В этой ненавистной характеристике верно лишь то, что Борис был женат на дочери Малюты Скуратова, кровавого палача на службе Ивана. Но Годуновы «не были ни татарами, ни рабами. Природные костромичи, они издавна служили боярами при московском дворе»142.

Дмитрий Годунов был постельничим царя Ивана, т.е. заботился о быте царя и был одновременно главой внутренней дворцовой стражи. Когда дети Федора, брата Дмитрия, осиротели, дядя взял во дворец Бориса и его сестрицу Ирину. Царский постельничий не мог не вступить в опричнину, стал опричником, едва достигнув совершеннолетия, и Борис. Однако в опричном разгуле ни дядя, ни племянник не участвовали. Их имен нет среди прославленных грабежами и убийствами «воинов» «сатанинского полка». Борис, родившийся в 1552 г., был еще очень молод, и некоторые историки, в том числе В. Ключевский, ошибочно считали, что он «не значился в списках опричников и тем не уронил себя в глазах общества...»143.

Оказавшись при дворе, когда царь, подозревавший родовитых бояр и княжат в измене, стал окружать себя новыми, преданными только ему людьми, Дмитрий Годунов стал плести сеть брачных связей. Племянник Борис женился на дочери главного опричного палача Малюты Скуратова, наследника царя Ивана удалось женить на Евдокии Сабуровой, родственнице Годуновых. Но через год Иван, менявший своих жен почти так же часто, как и царственный отец, отослал Евдокию в монастырь. Некоторые историки считают, что развод сына был решен отцом. Не отчаявшиеся Годуновы сосватали в 1580 г. младшему сыну царя Федору сестру Бориса Ирину. Царевичу и его жене было по 23 года.

Через год после свадьбы младший сын, после убийства отцом старшего, стал наследником престола. Еще через три года, после смерти Ивана Грозного, Федор вступил на престол.

Убийство Грозным старшего сына было случайностью. Состояние младшего сына Федора можно рассматривать как закономерность: Иван Грозный знал своего младшего сына. В завещании он назначил регентский совет, в который включил двух представителей знати (из числа недобитых феодалов, в чем упрекал Грозного Сталин): князя Ивана Мстиславского и князя Ивана Шуйского, знаменитого воеводу, защитника Пскова, дядю

142 Скрынников Р. Борис Годунов. Указ. соч. С. 6.

143 Ключевский В. Указ. соч. С. 23.

[253/254]

Федора (брата его матери) Никиту Романова и последнего из видных деятелей опричнины — Богдана Вельского. Автор новейшей биографии Бориса Годунова Р.Г. Скрынников, работая в варшавском и венском архивах, нашел донесения польского и австрийского послов, великолепно знавших положение в Москве. Из них следует, что Борис Годунов не был включен в регентский совет. Это не мешает ему (может быть, следует сказать вдохновляет) в борьбе за влияние на царя, развернувшейся среди регентов и вовлекшей московское население.

Современники, писавшие о царствовании Федора после Смутного времени, с его мятежами, войнами, интервенцией, вспоминают о «времени отдыха от погромов и страхов опричнины». Между ужасами опричнины и ужасами Смуты годы правления Федора и его шурина могли казаться спокойными. Они ими не были. Толпы москвичей и иногородних «воров» и «поджигателей» атакуют раз за разом Кремль, выражая свою поддержку одному из регентов и возмущение другими. Чувствуя ослабление центральной власти, все чаще бунтуют крестьяне, но также дворяне, протестуя против тяжести налогов и льгот, которыми пользуется боярство. Собирается горючий материал, который воспламенится в пожар Смуты в начале XVII в.

Умело маневрируя, Борис Годунов избавляется от регентов. Первым падает Богдан Вельский, который, вместе с родственниками последней жены Ивана Марии Нагой, пробует отстаивать права на трон царевича Дмитрия. Царевича вместе с матерью отправляют в Углич, Вельский был сослан. Болезнь Никиты Романова лишила регентский совет очень влиятельного члена, но родственники Романова поддерживают Бориса как союзника против высшей аристократии, угрожавшей царю Федору. «Временник» дьяка Ивана Тимофеева — одно из важнейших свидетельств современников о Смутном времени. Безжалостный критик Ивана Грозного, у которого он не обнаруживает ни одной положительной черты характера, он не жалует и бояр: «Бояре долго не могли поверить, что царя Ивана нет более в живых, когда же они поняли, что это не во сне, а действительно случилось, через малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим мирром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле». Иван Тимофеев, очень благоволивший к царю Федору за его набожность, добавляет, что бояре «пренебрегали оставшимся после царя сыном Федором, считая, как будто и нет его»144.

144 «Временник» Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 56.

[254/255]

В этих расчетах не был учтен Борис Годунов. Сравнительно быстро был выведен из игры князь Мстиславский, человек ограниченный и легко управляемый другими. Более полутора лет шло единоборство Бориса с могущественной семьей Шуйских, которые снова, как и после смерти Василия III, пытаются занять первое место в государстве. Несмотря на союз с митрополитом Дионисием, Шуйские, требовавшие расторжения брака Федора с Ириной, терпят поражение. Виднейших представителей боярской семьи ссылают, митрополита лишают сана и постригают в монахи, шестерых купцов, вождей выступления московской «черни» против царя, казнят.

Шуйским предъявляется еще одно обвинение: в сношениях с Польшей. Пропольские настроения московской высшей аристократии были известны. Русским вельможам чрезвычайно нравились порядки в Речи Посполитой, где король — за редкими исключениями — не имел своей воли, а подчинялся сейму, в котором решающую роль играли магнаты. В 1585 г. переводчик Посольского приказа Зборовский доносит Стефану Баторию, готовившему поход на Москву, о существовании на Руси сильной пропольской партии, возглавляемой Шуйскими145. Важнейшая черта Смутного времени — активное участие иностранных держав в московских делах — уходит корнями в антибоярскую политику Ивана Грозного. После его смерти подлинные настроения и внешнеполитические симпатии высшей аристократии начинают проявлять себя.

Борис получает в дополнение к высшему сану конюшего наименование ближнего государева боярина и титул наместника царского: казанского и астраханского. После разгрома регентского совета вся власть сосредотачивается в его руках. Опытный политик, Борис знает цену деньгам. Он получает от царя огромные владения: земли, села, города — и становится одним из самых богатых людей в государстве. На престол митрополита Борис сажает преданного ему ростовского архиепископа Иова. Иностранные послы вручают ему грамоты, он принимает их с царским великолепием. Власть в государстве находится в его руках. Ключевский пишет, что он «правил умно и осторожно»146, но Костомаров замечает: «Состояние народа при Борисе было лучше, чем при Грозном, уже потому, что хуже времен последнего мало можно найти в истории»147.

145 См.: Скрынников Р. Указ. соч. С. 34.

146 Ключевский В. Указ. соч. С. 21.

147 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 23.

[255/256]

Иван оставил своему младшему сыну тяжелое наследство: разоренную страну, неурегулированные внешние конфликты. В первый, но не в последний, раз в русской истории государственными делами занимается не монарх, но доверенное лицо — правитель. Борис от имени царя продолжает как внутреннюю, так и внешнюю политику Ивана Грозного без чрезмерных ее эксцессов и крайностей. Основная линия стратегии царя всея Руси остается неизменной: дальнейшее ослабление боярской власти как необходимое условие укрепления самодержавной царской власти, поддержка среднего дворянского класса, опоры самодержавия; оборона границ и по мере возможностей их дальнейшее расширение.

В царствование Федора, иначе говоря, правителя, завершается система прикрепления крестьян к земле — закрепощение. Уложение о крестьянах, изданное при царе Василии Шуйском в 1607 г., сообщает, что «при царе Иоанне Васильевиче крестьяне имели выход свободный, а царь Федор Иванович по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал и у кого толико тогда крестьян было, книги учинил»148. Свободный выход, о котором говорит Уложение, был разрешен судебниками 1497 и 1550 гг.: раз в году, за неделю до и неделю после Юрьева дня (26 ноября), после окончания полевых работ крестьяне имели право перейти от одного владельца к другому, уплатив «пожилое». Право перехода стало ограничиваться еще при Иване: богатые бояре, уплатив «пожилое», переманивали к себе крестьян, царь препятствовал этому. После его смерти переход от одного помещика к другому становится все труднее. Вводятся «заповедные» годы, когда такой переход запрещается вообще.

Русские историки не смогли найти в архивах закона, запрещающего Юрьев день. Закрепощение происходило постепенно. Писцовые книги, упоминаемые в Уложении, — результат переписи земли, произведенной в 80-х—начале 90-х годов — стали юридическим документом, закреплявшим крестьян. Ряд указов регламентировали новое положение. Несмотря на продолжительность процесса прикрепления крестьян к земле, лишения их свободы, закрепощение было неожиданностью. В русском языке навсегда сохранилась пословица — «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», выражающая высшую степень удивления.

Иван III, дед Ивана Грозного, начал бороться с «отъездами», правом удельных князей «отъезжать» к другому сюзерену. Иван IV покончил окончательно со старинной привилегией. Его наследник (Борис от имени царя)

148 См.: Скрынников Р. Укач от С. 96.

[256/257]

запретил «выход» крестьян, закабалив практически все население. Нетрудно найти экономические объяснения этой меры. Нужда в рабочих руках побудила польских магнатов установить крепостное право в южнорусских степях. Закрепощение крестьян знают и другие страны. Московское государство стремилось ограничить свободу передвижения не только по экономическим причинам.

Русским купцам запрещалось свободно выезжать за границу, исключение допускалось только по особому царскому указу. Запрет существовал, несмотря на явную его невыгоду. Иностранным купцам разрешалось приезжать и выезжать. Когда после смерти Стефана Батория польский сейм готовился избрать нового короля, московские послы, агитируя за кандидатуру Федора, соглашались на многие требования поляков, но категорически отвергали возможность свободного приезда русских в Польшу и Литву, хотя не возражали против свободного въезда поляков и литовцев в Московское государство. Послы объясняли: «Противно московскому обычаю, чтобы московские люди ездили всюду по своей воле без государева повеления».

Самодержавная власть государя требовала полного порабощения подданных. Не менее важно было и то, что Москва ощущала себя особым миром, выход из которого составлял измену.

Одно из важнейших событий царствования Федора еще более подкрепляло представление об особом месте Москвы в мире. В 1586 г. в Москву приехал антиохийский патриарх Иоаким. Четыре существовавших тогда патриарших стола — Константинополь, Александрия, Антиохия, Иерусалим — находились на землях, составлявших часть Оттоманской империи, и влачили жалкое существование. Они нередко обращались за помощью к православному московскому царю. И на этот раз Иоаким приехал за милостью. Ему был представлен проект учреждения патриархии в Москве.

По свидетельству современников, царь Федор чрезвычайно интересовался переговорами и лично в них участвовал, церковные дела были ему очень близки. Главную роль играл, как обычно, Борис Годунов. Николай Костомаров, относившийся к правителю недоброжелательно, хотя и ценивший его таланты, пишет, что Борис задумал учредить московскую патриархию, ибо «имел в виду свои личные расчеты и всегда делал то, что могло придать его правлению значение и блеск»149. Современный биограф Годунова обращает внимание на то, что «антифеодальные восстания, распри между боярами и полная недееспособность

149 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 26.

[257/258]

Федора ослабили самодержавную систему управления»150. Эти факторы, несомненно, играли свою роль, как и низложение митрополита Дионисия, которое отражало конфликт между светской и духовной властью, недовольной, опасавшейся лишения налоговых льгот, которыми пользовались монастыри.

Главным было другое. Джеймс Биллингтон называет Московское государство органической религиозной цивилизацией. Идея Москвы — третьего Рима, родившаяся в конце XV — начале XVI вв., стала за столетие официальной идеологией. Богатая московская церковь смотрела сверху вниз на бедные патриархии Востока, подчиненные бусурманам-туркам. Патриарший стол рядом с троном самодержавного царя становился необходимостью. Так было в Константинополе, так должно быть в Москве. Переговоры о создании патриаршей кафедры в Москве начались с антиохийским патриархом Иоакимом. Они продолжались после приезда ко двору Федора летом 1588 г. главы Вселенской церкви Константинопольского патриарха Иеремии, приехавшего просить субсидии. Долгие и трудные переговоры закончились успехом Бориса, ведшего их. Патриарх Иеремия, обнаруживший, что находится в плену, хотя отношение к нему было чрезвычайно почтительным, согласился на московские условия, ради того, чтобы вырваться домой, и рукоположил патриарха России. 26 января 1589 г. ставленник Бориса митрополит Иов был возведен на московский патриарший престол.

Грамота об избрании патриарха официально указывала на роль России как оплота православной истинной церкви: «Ветхий Рим падеся аполинариевой ересью... второй же Рим, иже есть Константинополь... от безбожных турок обладаем, втое же, о благочестивый царь, великое российское царствие — третий Рим благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствие в едино собрана, и ты един под небесем, христианский царь...» Современный русский историк отвергает предположение, что официальное признание доктрины «Москва — третий Рим» следует трактовать как выражение Москвой Бориса претензии на роль центра новой мировой империи, преемницы древнего Рима и Византии. С его точки зрения, поражение в Ливонской войне так ослабило Московское государство, что оно могло думать только о защите своих границ и возвращении утраченных русских территорий. Он отвергает также предположение, что русская церковь могла в это время претендовать на руководство всемирной православной церковью. Доктрина «Москва — третий Рим», пишет Р.Г. Скрынников, «выражала преимущественно стремление ликвидировать

150 Скрынников Р. Указ. соч. С. 51.

[258/259]

неполноправное положение Москвы по отношению к другим центрам православия... Отразило новое соотношение сил внутри Вселенской православной церкви»151.

Побежденная на поле битвы, разоренная войной и опричной политикой, переживавшая острый социальный конфликт Москва в конце XVI в. не могла претендовать на мировую империю и роль главы всемирного православия, но доктрина «третьего Рима» не была тактическим требованием сиюминутной политики. Она выражала глубокое убеждение в исторической, Божественной, миссии, представляя собой могучий духовный стимул, игравший важнейшую роль в будущем страны. В начале 20-х годов XX в., когда Россия переживала послереволюционное Смутное время, побежденные противники большевиков призывали к сотрудничеству с новой властью ради интересов государства и объясняли, что Третий интернационал является ипостасью Третьего Рима и его инструментом152.

Смерть Ивана Грозного показалась королю Речи Посполитой Стефану Баторию достаточной причиной для объявления десятилетнего перемирия с Москвой недействительным. Баторий начал энергично готовиться к войне. Ему удалось убедить римского папу Сикста V, мечтавшего о крестовом походе против турок, что кратчайший путь в Стамбул ведет через Москву. Из Ватикана пришли первые субсидии для королевской войны и обещания дальнейшей помощи. Одновременно в Москву был отправлен посол, предложивший вечный мир с Речью Посполитой, который закреплялся бы согласием на унию (если кто-либо из государей — польский или русский — умирает, ему наследует остающийся в живых) и уступкой Смоленска, Новгорода и Пскова. Русские дипломаты ответили, что в Москве невозможно обсуждать вероятность смерти царя. Польский историк замечает: «Только в нашем Сейме можно было свободно, никого не оскорбляя рассуждать о том, что произойдет, когда король почиет в Бозе»153. Не было, конечно, и речи об уступке русских городов.

Смерть Стефана Батория прервала приготовления к войне. Начались выборы нового короля. Некоторые русские историки считают, что Борис Годунов имел возможность провести кандидатуру Федора на трон Речи Посполитой: литовские магнаты, составлявшие русскую партию, просили на подкуп других депутатов

151 Скрынников Р. Указ. соч. С. 59—60.

152 См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Лондон, 1966. С. 152— 158.

153 Jasienica P. Rzeczpospolita obojga narodow: Srebrny wiek. Varsovie, 1967. S. 146-147.

[259/260]

Сейма 200 тыс. рублей. Борис после долгих размышлений послал 20 тыс., обещая потом еще 70 тыс., но было уже поздно. Партия шведского королевича Сигизмунда имела за собой сильную армию под командованием канцлера Яна Замойского, партия эрцгерцога Максимилиана Габсбурга имела поддержку папы и испанское золото, щедро раздаваемое послом Испании. Потерпел поражение только царь Федор, два других кандидата были выбраны враждующими фракциями. Ян Замойский разбил войско Максимилиана и, взяв эрц-герцога в плен, вынудил его отказаться от притязаний на польский трон. Сигизмунд III Ваза, сын шведского короля Юхана III, стал королем Речи Посполитой, оставаясь наследником шведской короны. Межкоролевье в Польше, а затем, после смерти Юхана III в 1592 г., неоднократные попытки Сигизмунда занять шведский трон (только в 1599 г. он был окончательно лишен прав на шведскую корону) отвлекали внимание Речи Посполитой от московских дел.

Воспользовавшись польско-шведскими раздорами (Сигизмунд дважды являлся в Швецию за наследством: в 1592 г. вместе с иезуитами и папским нунцием, в 1598 г. — с армией), а также набегом крымского хана на Польшу (в августе 1589 г. татары появились под Тарнополем и Львовом), дополнительно ослабившим Польшу, Москва выступила против Швеции. Царь Федор лично повел войска, при армии находился и Борис Годунов. Зимой 1590 г. русские овладевают потерянной в Ливонскую войну русской территорией, но штурм Нарвы, руководимый Годуновым, не проявившим военных талантов, заканчивается неудачей. В результате перемирия шведы уступили крепости Ивангород и Копорье, но сохранили Нарву. Основная цель русского наступления — овладение портом Нарвой и восстановление «нарвского мореплавания» — не была достигнута. Но было восстановлено положение, которое существовало до начала Ливонской войны.

Шведский король, не удовлетворенный результатами столкновения, начал в 1591 г. военные действия. Наступление шведов на Новгород и Псков должно было совпасть с вторжением крымско-турецких войск, насчитывавших до 100 тысяч всадников. 4 июля 1591 г. татарская орда подошла к Москве. Ночью, по не выясненной историками причине, в татарском стане началась паника и татары, теряя обозы, бросились в бегство.

Неудача крымского хана охладила рвение шведской армии. В мае 1595 г. между Москвой и Стокгольмом был подписан «вечный мир» в Тявзине. Морская блокада русского побережья сохранялась. Швеция, обладавшая сильным флотом, создававшая армию, которая вскоре станет одной из могущественнейших в Европе, ставила своей целью превращение Балтийского моря в шведское озеро. В конце

[260/261]

XVI в. Москва не обладала силами, которые могли бы помешать шведским планам.

Продолжая политику Ивана Грозного, Борис заключил договор с Англией. Елизавета пыталась добиться для английской торговли права торговать без пошлины одновременно с запрещением торговли для других иноземцев, кроме того, королева просила разрешения искать сухопутный путь в Китай и содействия в этом русских. Отвергнув просьбы об исключительных правах, Борис разрешил одной компании торговать беспошлинно. Разрешалась только оптовая, но не розничная, торговля. Главными предметами вывоза из России были лен, пенька, рыба, икра, кожи, деготь, поташ, сало, воск, мед, меха. Торговля в основном носила меновый характер, причем воск разрешалось менять только на порох, селитру и серу - на предметы, необходимые для армии.

На юге правитель Московского государства уделяет особое внимание строительству городов, укреплению засечной черты: в 1585 г. — Воронеж, в 1586 г. — Ливны, затем — Елец, Белгород, Оскол и Курск. Граница Дикого поля отодвинулась далеко на юг. Линия укрепленных городов не помешала войску хана Казы-Гирея дойти до Москвы в 1591 г., но это был один из самых последних крымских набегов таких размеров.

В 1586 г. отдался под защиту московского государя кахетинский царь Александр. Одно из маленьких государств, на которые в XV в. распалась Грузия, Кахетия занимает долины между Главным Кавказским и Кахетинским хребтами в Восточной Грузии. Принятие христианской Кахетии под высокую руку царя продвинуло границы Москвы до Кавказа, но было чревато столкновениями с Турцией, Персией и горскими народами, которые претендовали на кахетинскую землю. Борис не хотел втягиваться в конфликт с сильными мусульманскими государствами и оказал лишь незначительную помощь королю Александру. Единственным видимым результатом расширения пределов Московского государства было укрепление города на реке Терек.

Интерес к Кавказу проявлял уже Иван Грозный, выбравший второй женой кабардинскую княжну Марью Темрюковну. Решение кахетинского короля Александра свидетельствовало о притягательности православного московского царства для христианских государств Кавказа, взятых в клещи мусульманскими державами.

Огромное значение для будущего России имело движение в глубь Сибири, развивавшее успехи Ермака. Поход 640 донских казаков, усиленных двумя сотнями солдат, был организован и оплачен семьей Строгановых, история которых в России уникальна. Потомки поморских крестьян, они неслыханно разбогатели,

[261/262]

владея соляными варницами и монополизировав торговлю с туземным населением. В 1558 г. Иван Грозный пожаловал Строгановым территорию по Каме и на Урале размером более 10 млн. гектаров. Царь освободил их от налогов, оставив за собой только право на серебряную, медную и оловянную руду, если она будет найдена. Вся власть на территории принадлежала Строгановым: они имели право суда над жителями, будучи сами подсудны только царю, они строили крепости, держали войско и лили пушки. Поход Ермака был организован для защиты владений от нападений местных племен, объединенных в 1556 г. ханом Кучумом.

Казаки Ермака, используя не известное их противникам огнестрельное оружие, разбили Кучума и дошли до Иртыша. В первый советский период, когда историки-марксисты не делали различия между английскими, французскими и русскими колонизаторами, о завоевателе Сибири писали: «Отряд Ермака разбил царя сибирских татар Кучума и продвинулся в глубь Сибири, заливая свой путь кровью татар, вогулов и остяков»154. Смерть Ермака, утонувшего в Иртыше в 1584 г., задержала дальнейшее продвижение русских в Сибирь. Но оно продолжалось, причем завоевание безграничных пространств велось уже государством: в Сибирь посылались стрелецкие войска, началось строительство укреплений. В 1586 г. строится первый сибирский город — Тюмень, в 1587 г. — Тобольск.

В 1604 г., в царствование Бориса, сооружается крепость Томск. По берегам Оби возводятся укрепленные остроги. Миф Ермака, героя-завоевателя, открывшего дорогу на восток, к солнцу, становится одним из стимулов продвижения в Сибирь.

В это время происходит «открытие» Китая. В 1567 г., возможно по собственной инициативе, два казака Петров и Ялычев появляются в Пекине. Не имея никаких грамот, никаких подарков они не были приняты императором. В 1608 г. томский воевода князь Волынский сообщает в Москву: «За монгольской землей Алтан-хана, в трех месяцах езды, находится страна Китай. Там имеются каменные города и дома, похожие на московские. Царь Китая более могуществен, чем государь Монголии Алтан-хан. В городах есть много церквей с колокольнями, но мы не знаем, какую религию они исповедуют. Люди живут, как в России»155. В это время Москве, переживавшей смуту, было не до Китая. Но дорога к нему была открыта.

154 Ермак// Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 3. С. 101.

155 Bennigsen A. Russes et Chinois avant 1917. Paris, 1974. P. 36.

[262/263]

«Время отдыха от погромов и страхов опричнины», как называет Ключевский царствование Федора, было нарушено событием, потрясшим современников, но трагическое значение которого стало ясно лишь позднее. 15 мая 1591 г. в Угличе погиб царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного. Поскольку детей у Федора не было, пресеклась династия Калиты, династия Рюриковичей. Вслед за Николаем Карамзиным, в особенности вслед за Александром Пушкиным, посвятившим «Бориса Годунова» «драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина»156, виновность правителя в убийстве царевича мало у кого вызывает сомнения. Разве не признается в трагедии Пушкина Борис, став уже царем: «Как молотком стучит в ушах упрек, И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах...».

Новейшие исследования обстоятельств одной из самых таинственных в русской истории смертей, повлекшей десять лет спустя в начавшейся гражданской войне бесчисленные жертвы, опровергают версию убийства царевича по приказу Бориса. Р.Г. Скрынников приходит к парадоксальному выводу, что следственные материалы свидетельствовали о непричастности Бориса к смерти царевича. Именно поэтому историки отказывались верить в их истинность. Предвзятое отношение к Борису определило точку зрения Карамзина и пошедших за ним историков.

Следственная комиссия, отправленная из Москвы в Углич, установила факты, допросив свидетелей (очевидцев смерти Дмитрия не было). Комиссию возглавлял Василий Шуйский, один из главных противников Бориса, который приказал убить одного из братьев Василия, сослать в монастырь, где он умер. Сам Василий лишь недавно вернулся из ссылки. Потом Василий Шуйский будет несколько раз менять рассказ о смерти царевича, в зависимости от политических обстоятельств, что посеяло серьезные сомнения в результатах деятельности следственной комиссии.

Вывод комиссии был категоричен: мальчик, подверженный эпилепсии, играл во дворе дома, где он жил, в ножички, во время внезапного приступа он упал на нож и перерезал себе горло. Мать царевича Мария, ее братья Нагие, все их родственники моментально объявили о том, что царевич убит людьми Бориса. В Угличе вспыхнул бунт, было убито 15 сторонников Бориса, это дало правителю повод расправиться с Нагими: Мария была сослана в монастырь, братья казнены.

Главный довод сторонников виновности Бориса: убийство царевича было ему выгодно. Став совершеннолетним, Дмитрий мог бы претендовать на трон. Главный довод новейших исследователей: никакой выгоды

156 Пушкин А. С. Борис Годунов// Сочинения. М., 1954. Т. 2. С. 267.

[263/264]

убийство царевича Борису не давало. Еще не исчезла возможность рождения законного наследника в семье Федора. В 1592 г. Ирина оправдала надежды и родила дочь Феодосию, которая, правда, вскоре умерла (в ее смерти не замедлили обвинить Бориса). Из ближайших родственников царя после смерти Дмитрия наибольшие шансы на престол имели Романовы, а не Годунов. Положение в стране, ожидавшей вторжения шведов и татар, было напряженным, и любой инцидент мог вызвать волнения.

Патриарх Иов подтвердил своим авторитетом выводы комиссии: непричастность Бориса, виновность Нагих, поднявших бунт против правителя и царя. Пятнадцать лет спустя, когда царевич Дмитрий был провозглашен святым, церковь объявила смерть мальчика убийством, ибо святой не мог, даже случайно, убить себя сам.

Важное событие, добавившее горючий материал для грядущих смутных времен, произошло на территории Речи Посполитой за пределами Московского государства. Его значение для России не будет полностью исчерпано и в конце XX в. В октябре 1596 г. в Бресте Литовском собор части православных епископов Польши и Литвы принял решение об унии православной и католической церквей. Православная церковь сохраняла свои обряды, но принимала верховенство папы.

В декабре 1595 г. львовский епископ Кирилл Терлецкий и Волынский епископ Ипатий Потей принесли в Риме присягу Клименту VIII. Собор в Бресте узаконил действия епископов. Одновременно в Бресте собрались православные епископы, отказавшиеся принять унию. Православная церковь в юго-восточной Руси распалась: униаты связали себя с католицизмом, православные обратили взоры в сторону Москвы, ставшей недавно патриархией. Уведя из православной церкви часть верующих, Речь Посполитая восстановила против себя всех тех, кто отказался принять верховенство папы римского. Положение на Украине резко обострилось. Сигизмунд III, ревностный католик, воспитанник иезуитов, возглавивших контрреформацию, не удовольствовался унией, он принял административные меры для укрепления новой церкви, активно преследуя православных. Польский историк Павел Ясеница, рассматривающий унию как политическую ошибку, последствия которой для Польши были трагическими, пишет: «Сигизмунд III, христианин от деда-прадеда, меньше понимал и меньше сочувствовал христианской церкви, чем язычник Ольгерд и родившийся в язычестве Витольд.

[264/265]

Они изо всех сил старались создать в пределах Литвы православную Церковь, он бессердечно ее уничтожал»157.

Современный английский историк Норман Девис, автор истории Польши, очень увлеченный сюжетом исследования, признавая, что Сигизмунд III был ярым католиком и энтузиастом контрреформации, настаивает на том, что Речь Посполитая оставалась «страной терпимости»158. Современный американский историк Джеймс Биллингтон сравнивает польского короля с Иваном Грозным, находя, что «во многих отношениях Сигизмунд III был еще более фанатичен, чем русский царь». Мессианский фанатизм, который возбудили в Иване иосифляне, в Сигизмунде возбудили в еще большей степени иезуиты. Польский король, считает американский историк, практически отдал свое королевство во власть позднейшему монументу испанского крестоносного усердия: ордену Иезуитов Игнация Лойолы159.

Историк Речи Посполитой Павел Ясеница, размышляя во второй половине 60-х годов XX в., видит в антиправославной политике Сигизмунда III шаг к пропасти, в которую позднее упала Польша. Необходимо было, считает историк, превратить бицефальную конфедерацию Польши и Литвы в трицефальную, включив в Речь Посполитую Украину. Возможности для этого, несомненно, были, но у короля к этому не было никакого желания. Начавшаяся вскоре в Москве Смута открыла, казалось бы, совершенно другие, блестящие для Польши перспективы.

157 Jasienica P. Op. cit. P. 227—228.

158 Davies N. Op. cit. P. 576-577.

159 Billington J.H. Op. cit. P. 104.

[265/266]

Царь Борис

Годунов, татарин прохождением, Кромвель умом, воцарился со всеми правами монарха законного и с той же системой единовластия неприкосновенного.

Н. Карамзин

«Рабоцарь», царь из рабов...

В. Ключевский


7 января 1598 г. царь Федор Иоаннович умер. Трон Ивана Калиты опустел, династия Рюриковичей кончилась. Законное право на престол имела царица Ирина, которая при жизни мужа была формально «первосоветницей своего супруга» и наравне с боярами участвовала в решении государственных дел. Это, в частности, еще один довод для историков, сомневающихся в причастности Бориса к убийству Дмитрия. До него право на трон имела Ирина.

Начали присягать царице. Но девять дней спустя она постриглась, вновь оставив трон пустым. Началось междуцарствие.

Исследователь смутного времени С.Ф. Платонов отметил, что княжеская знать была настолько ослаблена политикой Грозного и Годунова-правителя, что никто из представителей знатнейшей аристократии «не искал престола после смерти Федора». Претензии предъявили Романовы, родственники умершего царя, старый опричник, авантюрист Богдан Вельский и, конечно, Борис Годунов. Князь Федор Мстиславский был главой Боярской думы и праправнуком Ивана III, что давало ему право выдвинуть свою кандидатуру. Он этого не сделал, не имея сторонников. Важнейшую роль в избрании Годунова сыграл патриарх Иов. По поручению царицы он созвал земский собор. Представительное учреждение Московского государства состояло из представителей основных групп населения, назначаемых правительством. Некоторые историки говорили о подтасовке состава собора 1598 г., что и дало возможность Борису Годунову добиться избрания на царский трон. Изучив список членов земского собора, В. Ключевский пришел к выводу, во-первых, что он представлял основные четыре группы: церковное управление, высшее государственное управление, военнослужилый класс и торгово-промышленный класс; во-вторых, при выборе представителей

[266/267]

были соблюдены все правила. В. Ключевский заключает, что «подстроен был ход дела, а не состав собора. План сторонников Годунова состоял не в том, чтобы обеспечить его избрание на царство подтасованным собором, а в том, чтобы вынудить правильно составленный собор уступить народному движению»160.

Встретив сопротивление в Боярской думе, Борис, опиравшийся на дворянство, использовал могучее средство воздействия — народную поддержку. Агитаторы Бориса Годунова организовали в Москве движение в пользу Бориса. Избранный земским собором, на котором председательствовал патриарх Иов, Борис потребовал, чтобы ему присягали не во дворце и присутственных местах, как это было принято, но в церквях, в том числе в главном московском соборе, Успенском.

В сентябре 1598 г. Борис короновался в Успенском соборе. Он пожаловал высшие боярские и думные чины многим знатным лицам, в том числе своим бывшим друзьям, которые стали его противниками перед выборами, — Романовым и Вельскому. Царь дал тайный, но ставший широко известным, обет в течение пяти лет не проливать крови. Первый «выборный» царь занял московский престол.

Можно говорить о феномене Бориса Годунова. Годы его правления от имени царя Федора, как единодушно свидетельствуют современники и историки, были по сравнению с эпохой Грозного спокойными, временем отдыха. Спокойно началось правление Бориса после его избрания царем, он продолжал свою прежнюю политику. А между тем он — один из наиболее критикуемых русских царей, трактуемый как выскочка, как незаконный пришелец, хотя избрание его было совершено с полным соблюдением законов и обычаев.

Портрет Бориса Годунова, который стал потом источником всех описаний царя Бориса, мы находим в «Записках о России» англичанина Джерома Горсея, который на протяжении двух десятилетий (1573—1591) ездил в Россию как представитель торговой Московской компании, а затем как дипломатический агент русских царей и английской королевы. «Он приятной наружности, — пишет Горсей о царе Борисе, — красив, приветлив, склонен к черной магии, от роду ему 45 лет, но умом быстр, обладает красноречием от природы и хорошо владеет своим голосом, лукав, очень вспыльчив, мстителен, не слишком склонен к роскоши, умерен в пище, но искушен в церемониях, устраивает пышные приемы иноземцам, посылает богатые подарки иностранным го-

160 Цит. по.: Платонов С.Ф. Борис Годунов. Прага, 1924. С. 214—215.

[267/268]

сударям»161. Капитан Жак Маржерет, профессиональный солдат, потерявший после окончания религиозных войн работу на родине, во Франции, пошел на службу к Стефану Баторию, потом воевал в армии императора Рудольфа, а в 1600 г. предложил свою шпагу Борису, который поручил ему командование немецкими наемниками. Жак Маржерет попал в «Бориса Годунова» Пушкина, его солдатская речь (на французском языке) переводится, чтобы не обидеть нежного уха русских читателей, с изъятием грубых слов. В своих записках-воспоминаниях Жак Маржерет отмечает, что при Борисе империя (он единственный говорит о Московском государстве как об империи, называя царя — императором) жила лучше, чем когда-либо.

Значение свидетельств иностранцев связано как с важностью взгляда со стороны, так и с тем, что с 1576 г. общерусские летописи больше не велись. Древний обычай фиксирования важнейших, с точки зрения летописца, событий внешней и внутренней политики был, по приказу Ивана Грозного, заброшен. В качестве русского источника остаются случайные сведения местных и частных летописцев, воспоминания некоторых современников. В них царь Борис описывается как обладатель многочисленных добродетелей, говорится, что наружностью и умом он превосходил всех своих предшественников. Современники отмечают и отрицательные черты: ненасытное властолюбие, наклонность доверчиво слушать наушников.

Николай Костомаров, автор «Русской истории в жизнеописании ее главных деятелей», рисует облик «выборного» царя: «Красивый собой, он отличался замечательным даром слова, был умен, расчетлив, но в высокой степени себялюбив». Здесь влияние Джерома Горсея очевидно. Главным мотором деятельности Бориса, считает Костомаров, было себялюбие. «Вся деятельность его клонилась к собственным интересам, к своему обогащению, к усилению своей власти, к возвышению своего рода... Этот человек, как всегда бывает с подобными людьми, готов был делать добро, если оно не мешало его личным видам, а, напротив, способствовало им; но он также не останавливался ни перед каким злом и преступлением, если он находил его нужным для своих личных выгод, в особенности же тогда, когда ему приходилось спасать самого себя».

Еще одно качество отмечает историк: «Всему хорошему, на что был способен его ум (Бориса), мешали его узкое себялюбие и чрезвычайная лживость, пронизавшая все его существо, отражавшаяся во всех его поступках. Это последнее качество,

161 Горсей Д. Записки о России XVI—начала XVII в. М., 1990. С. 133.

[268/269]

впрочем, сделалось знаменательной чертой тогдашних московских людей. Семена этого порока существовали издавна, но были в громадном размере воспитаны и развиты эпохою царствования Грозного, который сам был олицетворенная ложь»162.

Борис Годунов, как свидетельствуют источники, не был образцом добродетели. Но совершенно очевидно, что он обладал многими качествами выдающегося государя. История знает немного примеров беспорочных монархов. Где причина отрицательного отношения к царю Борису? Время после смерти Ивана Грозного, начавшиеся смутные времена были эпохой поисков ответа, в числе многих других вопросов, на очень важный: каким должен быть русский царь? Исчезновение династии, необходимость выбора нового государя дала русским возможность выразить разными способами свой взгляд на монарха, на качества, необходимые царю.

Н. Карамзин признает: «Годунов, тревожимый совестью (по поводу убийства царевича Дмитрия, в котором обвиняет его историк. — М.Г.), хотел заглушить ее священные укоризны действиями кротости и смягчал самодержавие в руках своих: кровь не лилась на лобном месте, ссылка, заточение, невольное пострижение в монахи были единственным наказанием бояр, виновных или подозреваемых в злых умыслах». Историк не видит ничего положительного в кротости Бориса, ибо объясняет ее укорами совести. Непригодность Годунова на царский престол, с точки зрения Карамзина, связана с его «выборностью». Он — не наследственный государь. В результате: «Бояре, некогда стояв с ним на одной ступени, ему завидовали; народ помнил его слугою придворным»163. Ключевский согласен с тем, что нецарское происхождение Годунова, то, что он был «рабоцарь», царь из рабов164, определяло отношение к нему.

Современник событий Джером Горсей, сначала очень хваливший царя Бориса, меняет к нему отношение. Он называет его «узурпатором», переводя это слово на русский как «тиран-душегубец»165.

Предшественникам Бориса на московском троне прощали все. Ему не только ничего не прощали, его обвиняли во всех бедах и преступлениях, случившихся в его время. Распространялись слухи, что это Борис привел татар под Москву; поджег столицу; организовал голод. Когда царь открыл царские амбары, чтобы кормить

162 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 6—7.

163 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 25.

164 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 25.

165 Горсей Д. Указ. соч. С. 132.

[269/270]

голодных, его упрекали за то, что слишком много голодающих пришло в Москву, всем хлеба не хватало и тысячи умерли с голоду. Но главные обвинения носили «династический» характер: Борис убил Дмитрия, сына Грозного, по его приказу умертвили годовалую дочь Федора Феодосию и ослепили старого Симеона Бекбулатовича, некогда объявленного Иваном московским царем. Создавалось впечатление, что Борис, не имеющий в своих жилах царской крови, уничтожает всех, кто ее имеет, и тем самым добивается права на престол.

Борису приписывали даже идею Самозванца. Приказав убить царевича, он, якобы, приготовил двойника, которого, в случае необходимости, готов был предъявить народу, возвести на трон и править вместо него.

Имеются политические причины, объясняющие нараставшую непопулярность царя Бориса. При дворе Федора правитель, продолжая политику ослабления силы княжат, был признанным главой дворцовой знати, старомосковского дворянства. На пути к трону Борис встретил не потомков Рюриковичей и Гедиминовичей, а своих союзников Романовых и Вельских. После избрания Борис щедро наградил высшими думными чинами княжескую аристократию, но не приобрел ее благосклонности, поскольку не поступился своей самодержавной властью. Его главными противниками стали прежние друзья. Годунов оказался в полном одиночестве, его поддерживали только родственники, которыми он заполнил думу.

Одиночество порождало страх и подозрительность. Родственник царя Семен Годунов возглавил политический сыск и очень поощрял доносы, которые превратились в подлинную страсть. Современник отмечает, что доносили еще больше, чем при Грозном, «доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни; жены доносили на мужей, дети на отцов; от такого ужаса мужья от жен таились, в этих окаянных доносах много крови пролилось неповинной, многие от пыток померли, других казнили, иных по тюрьмам разослали и со всеми домами разорили». По доносу казначея Александра Романова было начато «дело» против семьи Романовых. Все обвиняемые (обвинение гласило: «Злодеи, изменники хотели царство достати ведовством и кореньями») были осуждены: Федор Никитич был пострижен в монахи, что исключало возможность мечтать о царском венце, и сослан на Северную Двину, была пострижена и его жена; дети, братья и родственники сосланы в далекие монастыри.

Был осужден Богдан Вельский. Попал в опалу дьяк Андрей Щелкалов, игравший выдающуюся роль в руководстве государством.

[270/271]

Политические причины не объясняют все более шаткого положения Бориса. Первого русского «избранного» царя не считали настоящим царем. Ему не хватало необходимой легитимности. Понимая свою слабость (отсутствие в венах царской крови), Борис решил пригласить к участию в выборах народ. Странное словосочетание «популярность царя» становится возможным, ибо Борис ищет популярности как новую базу легитимности. Итальянский историк Гильельмо Ферреро говорит, что принцип легитимности является оправданием власти, т.е. права командовать.166 Еще при Иване III оправданием власти московского государя стало божественное происхождение его власти. Этот принцип утвердился при Василии III и не вызывал уже никаких сомнений при Иване IV. Божественное происхождение царской власти исключает необходимость в народном голосовании. Более того, обращение к народу свидетельствует о неуверенности избранника, вызывает подозрения в его «праве командовать». Пушкин приписывает Борису Годунову внутренние мучения, вызванные угрызениями совести: «мальчики кровавые в глазах». Ферреро задает вопрос: «Не обладает ли власть, захваченная путем государственного переворота, дьявольской способностью наполнять ужасом прежде всего того, кто власть захватил, а уже потом других?» Борис Годунов пришел к власти законным путем, но он был выскочкой. Возможно, поэтому он жил в страхе. Все знали, и он в том числе, что дело на царском престоле не чисто.

 

Самозванцы

Убиенный много и восставый, Двадцать лет со славой правил я
Отчею Московскою державой, И годины более кровавой
Не видала русская земля.

М. Волошин. Дмитрий император. 1591—1613.


Проспер Мериме в книге о Лжедмитрии замечает: «Революции, как болезни, возвещают о себе неясным плохим самочувствием, значение которого становится понятным только

166 Ferrero G. Pouvoirs: Les genies invisibles de la cite. Paris, 1988. P. 24.

[271/272]

позже»167. Подземный гул слышен был в Московском государстве после избрания Бориса, он нарастал по мере того, как росло недовольство всех слоев населения.

Был подписан на 20 лет мир с Польшей. Прекратилась война с Ливонией. Крымский хан, потерпев поражение под Москвой, старался справиться с казачьими набегами. Борис заботился о развитии торговых отношений и других контактов с Западом. Некоторые историки называют его «западником» и предшественником Петра. «Никто из прежних московских царей не отличался такой благосклонностью к иностранцам, как Борис», — замечает Костомаров168. Немецкие купцы, переселенные в свое время на Русь из ливонских городов, получили щедрые льготы, некоторым было дано право беспошлинной торговли с заграницей, они могли, дав присягу, свободно передвигаться по стране и выезжать из нее. Был создан полк, состоявший из двух тысяч наемников — немцев, греков, шведов, поляков. В числе его командиров был капитан Маржерет. В Немецкой слободе, районе, выделенном для иностранцев, который москвичи называли Кукуй, было разрешено вновь открыть протестантскую церковь. Для своей дочери Ксении Борис искал в мужья иностранного принца. Сначала Борис пригласил в Москву шведского принца Густава, изгнанного сына свергнутого Эрика XIV, дал ему удел Калугу, но швед отказался принять православие и покинуть сопровождавшую его любовницу. Датский принц Ганс принял все условия, но внезапно заболел и умер (виновником объявили Бориса).

Современники упоминают, что Борис поощрял бритье бороды на чужеземный лад, но самым неожиданным проявлением интереса царя к Западу была посылка за границу для науки группы «российских робят», молодых дворян. Точное число посланных неизвестно: Сергей Платонов говорит о восемнадцати (по шесть в Англию, Францию и Германию), Джеймс-Биллингтон о тридцати169. Историки согласны с тем, что все, кроме, возможно, двоих, остались на Западе. Может быть, в результате этого смелого и неудачного опыта, окончательно до Петра I утвердилось правило, о котором пишет Григорий Котошихин: «Для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи, и вольность благую, начали бы свою веру отменять и приставать к иным, а о возвращении к

167 Merimee P. Les Faux Demetrius. Episode de I'histoire de Russie. Paris, 1923. P. 34.

168 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 45.

169 См.: Платонов С.Ф. Борис Годунов. С. 164; Billington J.H. Op. cit. P. 102.

[272/273]

домам своим и сородичам никакого бы попечения не имели и не мыслили»170.

Катализатором всех движений, которые после смерти Ивана IV начали встряхивать фундамент Московского государства, стал голод. Он начался в 1601 г. и продолжался три года. В 1602 г. люди стали умирать тысячами и десятками тысяч. Только в Москве, по сведениям Жака Маржерета, умерло 120 тыс. голодных. Правительство делало все, что могло, но размеры бедствия, размеры территории, охваченной голодом, были слишком велики. Хлеба нельзя было ни купить, ни получить. Оставался только один путь — грабеж.

Шайки разбойников свирепствуют на дорогах, подходят к самой Москве. В августе 1603 г. у ворот столицы происходит сражение между «разбоями», возглавляемыми Хлопко Косолапом, и царским войском под командованием Басманова, известного военачальника Ивана. В упорном бою погиб царский воевода, Хлопко был взят в плен и повешен, а его «армия» разбита и рассеяна.

Советские историки до самого последнего времени единодушно рассматривали Смутное время прежде всего как время «антифеодальных народных восстаний», как крестьянскую войну. В связи с этим Хлопко Косолап именовался вождем повстанцев, предводителем народного движения171. Р. Скрынников, один из лучших знатоков эпохи, пишет: «Источники официального происхождения старались дискредитировать выступления низов, называя их «разбойными». Он, конечно, не мог не знать, что все «домарксистские» историки также говорили о разбойниках, описывая события Смуты. С. Платонов говорил, например, о «разбойничьей шайке старейшины» Хлопко, о том, что после поражения «шайка рассеялась»172. Биографию Бориса Годунова, из которой взята цитата, Р. Скрынников опубликовал в 1978 г. Десять лет спустя в биографии Григория Отрепьева историк позволяет себе усомниться. «Можно ли видеть в «выступлениях» разбойников борьбу угнетенных масс против феодализма?» — спрашивает Скрынников173. И приходит к выводу, что «трудно провести разграничительную черту между разбойными грабежами и

170 Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1895. С. 58.

171 Буганов В.И. Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв. М., 1976. С. 19.

172 Платонов С.Ф. Борис Годунов. С. 256.

173 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII в.: Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. С. 52.

[273/274]

голодными бунтами неимущих», имея в виду выступления 1602— 1603 гг.

Настаивая на «антифеодальном» характере вооруженных движений эпохи Смуты, советские историки, во-первых, утверждали спорную теорию о существовании феодализма в России, что подтверждало правоту учения Маркса о движении истории, а, во-вторых, находили необходимых предков-большевиков. В то же время историки подчеркивают значение Юрьева дня, недели, в которой крестьяне могли переходить от помещика к помещику. В 1601 г., когда неурожай вызвал первую тревогу, Борис восстановил Юрьев день, оговорив закон множеством оговорок. Очень скоро, в 1603 г., он аннулировал собственный закон: Юрьев день был отменен окончательно. Существование возможности сменить помещика давало крестьянину ощущение свободы, ограничивая одновременно своеволие помещика. Исчезновение Юрьева дня означало полное закрепощение, порабощение крестьян. Им оставался единственный путь к свободе — бегство на юг, в Дикое поле.

Происходил естественный отбор: бежали самые смелые, наиболее инициативные и вольнолюбивые. Особенно часто холопы, служившие в вооруженных боярских свитах, — боевые холопы. Они пополняли казачество, они составляли ядро разбойничьих шаек.

Капитан Маржерет рассказывает, что слух о том, что царевич Дмитрий, Дмитрий Иванович, как он пишет, жив, появился в Москве в 1600 г. Затем стали распространяться вести о том, что в Литве или польской Украине чудом спасшийся царевич собирает войско, чтобы идти на Москву. Слухи о спасении Дмитрия появляются за два года до того, как Юрий Богданович Отрепьев, он же Григорий или Гришка Отрепьев, монах Чудова монастыря, находившегося в Кремле, бежал в Литву, чтобы превратиться в претендента на московский престол.

Нужда в Самозванце появилась до того, как он объявился. Сама идея была недавно испробована. В 1561 г. критский грек Василид, выдававший себя за самосского герцога Гераклида, с помощью запорожских казаков захватил молдавский трон. Полтора десятилетия спустя казаки снова помогают самозванцам, ищущим власти в Молдавии. В начале XVII в. Самозванец появляется на Руси.

До сих пор остается много загадок, связанных с первым русским самозванцем — Лжедмитрием. С одним согласны все — подлинный царевич Дмитрий умер: убит или погиб случайно. Большинство историков согласны с тем, что первый самозванец был беглый монах Григорий Отрепьев. Проспер Мериме в биографии

[274/275]

Лжедмитрия, написанной на основе серьезных исторических источников, перечисляет ряд неясностей, противоречий, которые позволяют ему сомневаться в распространенной версии. Он, например, отмечает очень хорошее знание самозванцем польского языка, его великолепное умение ездить верхом, его смелость. «...В каком монастыре, — пишет Мериме, — нашли монаха, который убивал медведя одним ударом ножа или вел в атаку эскадрон гусар?»174.

Сегодня биография Лжедмитрия известна гораздо лучше, чем в XIX в. Обнаружены документы, свидетельствующие, что самозванцем был Григорий Отрепьев. Но и сегодня остается немало вопросов, на которые нет ответа. Тайна Лжедмитрия не выяснена до конца.

Прежде всего поражают сроки. Появляется совсем молодой человек (предполагают, что он родился в 1582 г. и был ровесником царевича Дмитрия) и в течение полугода овладевает московским троном. Царствует одиннадцать месяцев без нескольких дней, гибнет, его прахом заряжают пушку, которая выстреливает в сторону запада. «Как сверкающий метеорит, он внезапно осветил тьму и исчез, не оставив следа», — это автор «Кармен» пишет о герое, который ему очень нравится. Он сравнивает Лжедмитрия с его современником Генрихом Наваррским, также «овладевшим наследственным троном»175.

Не все были такого хорошего мнения о самозванце, как французский писатель. Церковь предала Гришку Отрепьева анафеме, его осуждали за переход в католичество (тайный), за связи с иезуитами, обвиняли в желании обратить в латинскую веру Москву.

Василий Ключевский, по своему обыкновению, остроумно и лаконично объяснил происхождение самозванца: «Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве». Иначе говоря, изобрели Лжедмитрия в Москве, а реализовалось дело с помощью поляков. Это совершенно очевидно для Бориса, который, услыхав о появлении Лжедмитрия, заявил боярам: это вы подставили самозванца!

Говоря о «закваске в Москве», В. Ключевский называл точное место: «В головах наиболее гонимого Борисом боярства с Романовыми во главе, по всей вероятности, и была высижена мысль о самозванце»176. В конце XIX в. историк мог уже писать о службе Григория Отрепьева у Романовых, но, как отмечает другой историк,

174 Merimee P. Op. cit. P. 189.

175 Там же. Р. 186.

176 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 32.

[275/276]

во второй половине XX в., «в царствование Романовых было небезопасно или, во всяком случае, неприлично вспоминать этот факт из биографии вора и богоотступника»177.

Сегодня, когда писать об этом стало совсем прилично, биограф Отрепьева рассказывает о службе Григория у Михаила Романова, а затем у его родственника князя Черкасского. Когда царь Борис послал в заточение великих бояр Федора Никитича Романова и Бориса Камбулатовича Черкасского, Отрепьев, еще носивший имя Юрий, постригся в монахи, чтобы избежать участи своих господ. И принял имя Григорий. Разгром дома Романовых и пострижение 20-летнего дворянина случилось в 1600 г. Григорий не только постригся в монахи, но и отправился служить в провинциальные монастыри, подальше от столицы. Но очень скоро он появляется в Москве: по рекомендации деда, Елизария Замятии, охранявшего порядок в центре Москвы, Григория принимают в Чудов монастырь, куда к этому времени удалился Замятия. Поздние летописцы, поражаясь способностям Григория Отрепьева, объясняли их возможными связями с нечистой силой. Р. Скрынников пишет: «Карьера Отрепьева на монашеском поприще казалась феерической. Сначала он оставался служкой у монаха Замятии, затем келейником архимандрита и дьяконом и, наконец, стал придворным патриарха». Взлет произошел всего за один год. Его причиной были незаурядные способности молодого человека: «В несколько месяцев он усваивал то, на что у других уходила вся жизнь»178.

Затем начинаются тайны. Григорий Отрепьев бежит из монастыря. Он появляется в Троице-Печерской лавре в Киеве, оказывается в Запорожской сечи. Запорожцы помогают Григорию установить связи с донскими казаками. Он бродит по югу, как если бы имел план и знал, что делает. Ничего совершенно достоверного о подготовительном периоде деятельности самозванца не известно. Ключевский и историк Смутного времени С. Платонов считали, что идея самозванца родилась в кругу Романовых, современный биограф Годунова и Отрепьева возражает «...Самозванческая интрига родилась не на подворье Романовых, а в стенах Чудова монастыря»179, среди бродячих монахов. Польский историк Александр Гиршберг, автор «Дмитрия Самозванца» и «Марины Мнишек»180 доказывает, что самозванец —

177 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 22.

178 Там же. С. 30.

179 Там же. С. 38.

180 Hirschberg A. Dymitr Samozwaniec. Lwow, 1898; Hirschberg A. Marina Mnichowna. Lwow, 1906.

[276/277]

«представление, рассчитанное на живую привязанность народа к исчезнувшей династии», был создан оппозицией Годунову, составленной крупнейшими московскими боярами, объединившимися с литовско-русскими магнатами, как правило, православными.

Несомненно, и русские бояре (Романовы прежде всего), и литовские магнаты имели основания быть недовольными Борисом. Выше говорилось о конфликте Бориса Годунова с бывшими союзниками Романовыми. В конце XVI в. польско-литовские князья Острожские, Вишневецкие и Збаражские передвинули границы своих владений в глубь Червонной Руси, которая входила в состав коронных польских земель, значительно увеличив свое могущество. В киевском воеводстве Вишневецким принадлежало 38 тыс. крестьянских хозяйств с населением в 230 тыс. человек. Тогдашняя Швеция, начавшая в это время войну за превращение Балтики в шведское озеро, насчитывала менее 1 млн. жителей. Острожские и Вишневецкие выдвинули претензии на земли, которые принадлежали московскому царю.

В числе «изобретателей» Лжедмитрия все исследователи называют иезуитов. И для этого также имеются основания. Папский нунций при польском дворе Клаудио Рангони присутствовал во время аудиенции, данной Сигизмундом III самозванцу, и деятельно способствовал реализации планов претендента на московский престол.

Обилие вдохновителей, «изобретателей» не разъясняет до конца источника появления «идеи», рождения плана объявить Отрепьева чудом спасшимся царевичем Дмитрием.

Документированная история Лжедмитрия начинается с 1601 г., когда он появляется при дворе князя Константина Острожского, ревностного защитника православия и активнейшего противника церковной унии. По неясным причинам князь Острожский приказал прогнать монаха-расстригу, который нашел себе убежище в Гоще, центре арианской секты. Протестанская секта ариан181, которых называли также антитринитарными (противниками Троицы) польскими братьями, играла важную роль в польской Реформации. Они признавали единого Бога, отвергали догмат Святой Троицы, признавали Христа не Богом, но боговдохновенным человеком, посредником между Богом и людьми, требовали безоговорочного соблюдения свободы совести. Пробыв некоторое

181 Основатель движения и учения Арий, александрийский священник (256—336). После первоначальных успехов, арианство было осуждено церковью, но, несмотря на преследования, имело сторонников еще в XVI в.

[277/278]

время в арианской «школе свободомыслия», как выражается Н. Костомаров182, нахватавшись «верхов польского либерального воспитания», Григорий Отрепьев уходит на службу к врагу князя Острожского князю Адаму Вишневецкому.

Константин Острожский, киевский воевода, один из самых горячих защитников православия в Литве, основатель теологической академии в Остроге, сыгравшей важную роль в оживлении православной жизни, издавшей первую печатную Библию на старом церковнославянском языке, непрерывно враждовал с Адамом Вишневецким, потомком Дымитра Вишневецкого, старосты каневского и черкасского, основателя первой Запорожской сечи, недавним католиком.

Адаму Вишневецкому Григорий Отрепьев «открывает» свое царское происхождение, убеждает князя в том, что он сын Ивана Грозного. Насколько князь был убежден, неизвестно, но в письме гетману Яну Замойскому, командующему польскими войсками, князь Адам объясняет, что долго колебался, но поверил после того, как два десятка москвичей, приехавших к нему, «узнали» царевича. Вишневецкий просил оказать сыну Грозного всяческую поддержку. Замойский отвечал холодно и очень сдержанно. Москва энергично потребовала выдачи самозванца. Вишневецкий отказался. Царские войска вторглись во владения магната, сожгли несколько укрепленных городов. Вишневецкий ответил активной поддержкой самозванцу. Брат Адама Константин завез Дмитрия к своему тестю Юрию Мнишеку в Самбор. Там произошла встреча с дочерью хозяина Мариной. Дмитрий влюбляется в «гордую полячку», как назвал ее Пушкин. Странная любовная история немало способствовала популярности Лжедмитрия в глазах позднейших поэтов и драматургов. Сандомирский воевода Юрий Мнишек, входивший в круг приближенных Сигизмунда III, соблазнившись обещаниями самозванца поделиться легендарными богатствами московской короны, согласился отдать ему руку четвертой дочери Марины. Польский историк, называющий Лжедмитрия авантюристом, добавляет, что Марина, «обращавшая на себя внимание отталкивающей красотой, женщина холодная, честолюбивая, безжалостная как худший из ростовщиков»183, вполне ему подходила.

Юрий Мнишек организует в конце марта 1604 г. встречу короля и самозванца в Кракове. Во время аудиенции присутствовал папский нунций Рангони, который убедил короля оказать поддержку претенденту на московский престол, обещавшему обратить

182 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 62.

183 Jasienica P. Op. сit. P. 267.

[278/279]

Московское государство в истинную католическую веру. Король обещал Лжедмитрию пенсию в 40 тыс. злотых и пожелал успехов. Политика помощи самозванцу встретила решительное сопротивление сейма, выражавшего интересы большинства польско-литовской шляхты. С 1600 г. Речь Посполитая была втянута королем в войну со Швецией, которая будет тянуться более 60 лет. Крупнейшие польские полководцы Ян Замойский, Станислав Жулкевский, Ян Кароль Ходкевич были против войны с Москвой. Гетман литовский Ходкевич отвечал 19 марта 1604 г. королю, известившему его о разговоре с «царевичем»: «Оказия вкусная, но дело ненадежное, дома неспокойно, а к тому же речь идет о перемирии, которое, если будет нарушено, ничего хорошего не принесет»184. Гетман имел в виду перемирие с Москвой, подписанное два года назад. Войну с Москвой в поддержку «законного наследника» царского трона начал Юрий Мнишек, поддержанный Вишневецким, иезуитами и королем.

Предварительно, однако, был подписан брачный контракт, по которому жених обещал невесте золото, драгоценности, а также Псков и Великий Новгород, будущему тестю он обещал миллион злотых, а также Смоленскую и Северскую земли (эти земли Лжедмитрий ранее обещал королю). «Царевич» принял (тайно!) католичество и обещал иезуитам всяческую помощь в обращении Руси.

Вернувшись из Кракова, Лжедмитрий собирает войско для похода на Москву. Описание состава войска неразрывно связано с отношением историка к предприятию самозванца. Современный биограф Отрепьева Р.Г. Скрынников сообщает: «Среди тех, кто намеревался запродать свое оружие московскому «царевичу», можно было встретить и ветеранов Батория, и всякий сброд — мародеров и висельников»185. Польский историк, осуждающий авантюристские планы короля и иезуитов, перечисляет: «Частные магнатские полки, различные волонтеры, казаки и мечтавшая о грабежах голь — из них состояла армия самозванца»186. Николай Костомаров видит войска «названного Дмитрия», как он называет самозванца, иначе: «Все, что было в южной Руси буйного, удалого, отозвалось дружелюбно на воззвания названного московского царевича»187.

Сергей Платонов, книга которого о Смуте сохраняет значение и сегодня, называет «команду самозванца» «сбродом», но добавляет,

184 Там же. Р. 268.

185 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 65.

186 Jasienica P. Op. cit. P. 268.

187 Костомаров И.И. Герои Смутного времени. С. 67.

[279/280]

что «не в этом войске заключалась главная сила самозванца»188. По мнению историка, самозванцу удалось с помощью «прелестных писем» и посланников поднять народ против Бориса и за него, законного царевича. Было организовано, пишет С. Платонов, «против московского правительства восстание южных областей государства»189.

Нет никакого сомнения в остром недовольстве низов политикой Бориса, возникшими надеждами на появление «доброго царя», сына «доброго Ивана Грозного», при котором существовал Юрьев день и крестьянин чувствовал себя свободно. Неясно, однако, какое «государство» имеет в виду Сергей Платонов. Точнее, совершенно ясно, что говорит о Московском государстве. Основная часть юга Руси не входила, однако, в состав Московского государства, Украина была польской. Но именно оттуда пришла главная поддержка армии самозванца — казаки. Р.Г. Скрынников приводит точные цифры. В начале сентября 1604 г., перед походом, «армия Мнишека» насчитывала около двух с половиной тысяч человек, в числе которых более половины — тысяча четыреста двадцать — составляли казаки190. Донские казаки хотели помешать неумолимому продвижению русских войск, строивших укрепленные города все глубже и глубже в «Диком поле», приближаясь к казачьим землям. Запорожские казаки с конца XVI в. оказывают все более решительное сопротивление польским магнатам, стремящимся их закабалить. В 1591 г. польский шляхтич Кшиштоф Косинский, обиженный князем Острожским, поднимает казачье восстание и два года «ходит по Киевщине и Волыни, разоряя польские имения». Но едва погиб Косинский, напавший на владения Вишневецкого, выступил против поляков Семен Наливайко, казачий атаман, еще недавно воевавший в рядах польских войск против Косинского. Для борьбы с Наливайко, который, по словам Грушевського, «два года ходил по Украине, громя панов»191, король послал гетмана Жулкевского. С большим трудом, в 1596 г., удалось разбить казачье войско атамана Наливайко, схваченного, отосланного в Варшаву и там казненного.

Украина, которая еще не носила этого имени, бурлила, ожидая возможности освободиться от помещиков. Призывы Лжедмитрия нашли немедленный отклик, прежде всего у казаков. Их поддержка «царевичу» сыграла важнейшую роль в победе претендента

188 Платонов С. Смутное время. С. 102.

189 Там же. С. 103.

190 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 66.

191 Грушевський М. Про стари часи на Украiнi: Коротка icтоpiя Украiнi (для первого початку). Киев, 1991. С. 36.

280

на московский трон. Этого было бы, конечно, недостаточно, ибо московское войско обладало необходимой силой для разгрома сборной «армии Мнишека». Но предприятие Лжедмитрия не было военным единоборством.

13 октября 1604 г. войско самозванца переходит русскую границу и начинает медленно продвигаться вперед. Известие о вторжении вызывает серьезную тревогу в Москве. Борис объявляет всеобщую мобилизацию, впервые после 13-летнего перерыва, и поручает командование если не самым лучшим, то безусловно, самым родовитым полководцам — Мстиславскому, Шуйскому, Трубецкому, Голицыну. 23 октября войско самозванца переправляется через Днепр, жители города дали необходимые перевозочные средства, в которых отказал киевский воевода Януш Острожский. Две армии медленно шли навстречу друг другу. Первое столкновение у стен Новгород-Северского произошло 21 декабря 1604 г. и закончилось неожиданной победой самозванца, несмотря на огромное численное превосходство противника. 1 января наемники, не получившие вовремя денег, подняли мятеж в лагере Лжедмитрия и ушли от него. 21 января 1605 г. армия самозванца потерпела поражение под Добриничами. Брошенный всеми, претендент на московский трон еле спасся, ускакав от победителей, еще раз проявив свои кавалерийские способности.

Превратности военного счастья к этому времени как бы потеряли свое значение. Ушедших наемников заменили запорожцы и отряды донцов, в лагерь Лжедмитрия стекались крестьяне, жители городов открывали свои ворота самозванцу, принося ему нередко связанных царских воевод. Гетман Замойский, опытный полководец, сердился, когда ему говорили о походе «армии Мнишек», замечая, что надо будет бросить в огонь все летописи и изучать мемуары воеводы сандомирского, если его предприятие будет иметь хоть какой-нибудь успех. Замойский помнил, что Стефан Баторий, собравший в свою армию прославленную польскую кавалерию и знаменитую венгерскую пехоту, имевший столько денег, сколько ему было нужно, не смог сломить могущества Москвы. На что мог рассчитывать Лжедмитрий с горстью солдат, без денег?

Рассуждения гетмана были бы как нельзя более логичны, если бы события знали, что им нужно подчиняться логике.

П. Пирлинг, католический священник и французский историк, «ученый патер», как назвал его русский издатель, посвятил первый том монументального исследования «Россия и

[281/282]

Дмитрию Самозванцу192. Книга Пирлинга представляет собой особый интерес, ибо автор использовал неизвестные до него источники, хранящиеся в ватиканских архивах. Предприятие Лжедмитрия — одно из наиболее документированных событий русского Средневековья: самозванец регулярно посылал письма папскому нунцию в Варшаве Рангони и Мнишеку, о деятельности «царевича» докладывали иезуиты, находившиеся при самозванце, подробные рапорты папе посылал Рангони. Все это бережно собрано в Ватикане.

Объясняя, почему ошибался гетман Замойский, П. Пирлинг пишет о «невероятной фантастичности московского похода», успех которого был результатом «фатального сцепления обстоятельств». Автор «Дмитрия Самозванца» перечисляет их перемены, происшедшие в социальном строе московского царства, тирания власти и соперничество бояр, смена династии и слухи, ходившие в народе, недавние аграрные законы, колебания старых нравов, честолюбие одних и ненависть других. Историк русско-ватиканских отношений называет главные причины смуты, ставя на первое место социальные перемены. Эта причина, особенно дорогая историкам-марксистам, несомненно очень важна. Появление Лжедмитрия на территории Московского государства вызвало восстание населения, которое во многом способствовало победе самозванца.

Социальное движение было одним из моторов государственного кризиса. Василий Ключевский заметил, что «отличительной особенностью смуты является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лестнице чинов». Историк категоричен: на вершине лестницы стояло боярство, оно и начало смуту193.

Появление самозванца включило в смуту тех, кто занимал нижние ступени социальной лестницы. Но победа Лжедмитрия была обеспечена не социальным движением низов, а поддержкой, оказанной ему верхами. Одна идея объединяла все слои русского общества: все единодушно не хотели царя, который занимал московский трон. У каждого из этих слоев были свои причины, все были едины в отрицании его прав. У Пушкина

192 Пирлинг П. Дмитрий Самозванец. М., 1912. С. 156—157. На французском языке книга вышла в Париже в 1878 г., озаглавленная. «Rome et Demetrius».

193 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С 29.

[282/283]

Дмитрий Самозванец гордо заявляет: «Тень Грозного меня усыновила...» Поэт верно назвал главное оружие Лжедмитрия: вера в то, что явился, спасенный Божьим провидением, законный царь, влекла к нему народ, сомневавшийся в законности Бориса; еще важнее было то, что «царевич» был сыном Грозного, который оставался в памяти как «добрый царь». Неотразимая логика влекла к самозванцу, только законный царь может быть добрым царем, только добрый царь может быть законным. Если для высшего боярства законность «Дмитрия» имела второстепенное значение, ибо первостепенной целью было свержение Бориса, для низов законность, легитимность «царевича» была необходимым условием его «доброты».

Вторжение «армии Мнишека» в Московское государство не было войной Польши, Речи Посполитой против Руси Предприятие самозванца поддержали король и Ватикан. Сигизмунд III, который мечтал прежде всего о возвращении отцовской шведской короны, строил фантастический план превращения Москвы, после завоевания ее «царевичем», в базу войны со Швецией. Ватикан поверил в возможность объединения церквей. Первое донесение Рангони о появлении в Польше загадочной личности, объявившей себя законным наследником московского трона, вызвало скептическую заметку папы Климента VIII на полях письма: «Еще один португальский самозванец воскрес»194. Он имел в виду самозванцев, объявившихся после смерти португальского короля Себастьяна Рангони послал первое письмо о самозванце в ноябре 1603 г. Но уже в мае 1604 г. Климент VIII, отвечая на письмо «Дмитрия», называет его «любезным сыном и благородным синьором».

Клаудио Рангони, епископ Реджио, приехал как папский нунций ко двору Сигизмунда III, в 1599 г. В его инструкциях имелся параграф, посвященный московским делам. Прошло 17 лет с того времени, когда Антонио Поссевино посетил Кремль и вел богословский спор с Иваном Грозным. Положение в Московском государстве изменилось, но политика Ватикана оставалась неизменной. Папскому нунцию предлагалось действовать в пользу тесного союза между Польшей и Москвой, который должен был привести к объединению церквей. Московский «царевич», явившийся в Польшу просить помощи, кажется Рангони ответом на его молитвы. Встреча в Кракове делает нунция горячим сторонником «царевича». Портрет, оставленный Рангони, свидетельствует, что молодой претендент

194 Пирлинг П. Указ. соч. С. 64.

[283/284]

произвел большое впечатление на ватиканского дипломата: «Дмитрий имеет вид хорошо воспитанного молодого человека; он смугл лицом, и очень большое пятно заметно у него на носу, вровень с правым глазом; его тонкие и белые руки указывают на благородство происхождения; его разговор смел; в его походке и манерах есть, действительно, нечто величественное». После беседы с «царевичем» папский нунций добавил подробности: «Дмитрию на вид около 24 лет (по словам претендента ему было 23 года, царевичу Дмитрию был бы 21 год.). Он безбород, обладает чрезвычайно живым умом, очень красноречив; у него сдержанные манеры, он склонен к изучению литературы, необыкновенно скромен и скрытен»195.

Лестные портреты претендента и его готовность переменить веру, сопровождаемая обещаниями содействовать обращению русского народа, убедила Климента VIII. Но поддержка Ватикана носила прежде всего характер духовный. Денег, нерва войны, как выражался Наполеон, папа не присылал, их приходилось раздобывать на «освобожденной» территории. В «армию Мнишека» были направлены для обслуживания духовных нужд католических наемников военные капелланы — иезуиты. Два священника-иезуита постоянно как духовники сопровождали самозванца. Молодые, неопытные духовники, покоренные чарующими манерами претендента, заботились о его душе, писали рапорты, в которых регистрировали высказывания «царевича». Они не были в состоянии давать ему практических советов, военных или политических.

В числе тайн, окружающих восхождение Лжедмитрия, — отсутствие сведений о советниках претендента. В письмах, в донесениях отцов Николая Чиржовского и Анджея Лавицкого, в рапортах папского нунция не говорится ничего о присутствии в его окружении людей, помогавших в составлении планов, в разработке, стратегии овладения московским троном. А между тем план был. Втягивание в смуту всех слоев русского общества, о котором пишет Ключевский, происходило стихийно, по мере развития событий. План Лжедмитрия (или его таинственных советников, если они существовали) состоял в объединении против Москвы Степи. В двух письмах папскому нунцию, 14 апреля и 13 мая 1605 г., претендент рассказывает, что он направляет гонцов в бассейны рек Дона, Волги, Терека и Урала, рассчитывая поднять казаков и татар и направить их к столице государства, которым он предполагал овладеть. Окруженная Москва должна была сдаться.

195 Там же. С. 95-96.

[284/285]

В этом плане привлекают внимание два обстоятельства. П. Пирлинг, анализируя переписку Лжедмитрия, отмечает, что «царевич», чрезвычайно словоохотливый, рассказывая о татарах и казаках, становится исключительно сдержанным, когда заходит речь о сношениях с русскими. По мнению историка, это может означать, что существовала связь между Лжедмитрием и группой бояр. Единственный документ, который подтверждает эту гипотезу — донесение грека Петра Аркудия, путешествовавшего по Польше, папе Павлу V196.

Несравненно важнее другое обстоятельство. План Лжедмитрия, великолепно удавшийся, вовлек в орбиту московской политики Украину и ее население, прежде всего казаков. Вместе с Лжедмитрием украинцы придут в Москву, но тем самым, хотя для современников это еще не было ясно, Москва пришла на Украину. Поскольку значительная часть украинских земель входила в состав Речи Посполитой, польско-литовско-русские отношения переплелись, как никогда раньше.

1 мая 1604 г., еще будучи в Самборе, самозванец одобряет документ, в котором он титулуется: «славнейший и непобедимый Дмитрий Иванович, император Великой Руси...». Век спустя Петр I примет титул императора, включив в состав Русского государства почти все территории, которые пошли против Москвы по призыву самозванца.

1 апреля 1605 г. скоропостижно скончался царь Борис. Внезапная смерть в 53 года породила слухи об отравлении, о самоубийстве. Готовя поход, Лжедмитрии предвидел смерть царя: в письмах он высказывал лишь опасение, что она произойдет слишком быстро, до того как он приготовится. Еще до смерти Борис назначил 16-летнего сына Федора соправителем, и перемена на троне произошла без осложнений. Всеобщее недовольство Борисом распространялось и на его сына. Он оказался совершенно один, поддерживаемый только родным кланом.

Единственной надеждой Федора был популярнейший в то время русский воевода Петр Басманов, внук Алексея, одного из первых опричников, и сын Федора, любимца Ивана Грозного. Отправленный командовать армией, которая стояла под Кромами, готовясь дать решительное сражение самозванцу, Петр Басманов привел свое войско к присяге царю Федору. Текст присяги показался солдатам двусмысленным, не осуждавшим безоговорочно Лжедмитрия. Сомнения Петра Басманова носили другой характер: мать Федора, царица Мария, была дочерью

196 Там же. С. 198-199.

[285/286]

Малюты Скуратова. Царь был внуком Малюты. Возможно, воевода понял, что у «царевича» больше шансов на победу, чем у царя.

Под Кромами возникает боярский заговор против Федора. Заговорщики устанавливают связь с лагерем самозванца. Единственный источник, рапорт Петра Аркудия, приводит условия, на которых заговорщики согласились признать «царевича» истинным Дмитрием, сыном Ивана Грозного: православная вера остается нерушимой; самодержавная власть сохраняется такой же, какой была при Иване IV; царь не будет жаловать боярского чина иноземцам и назначать их в Боярскую думу, но волен брать иноземцев на службу ко двору и даст им право приобретать землю и другую собственность в Русском государстве; принятые на службу иностранцы могут строить на русской земле костелы.

Если считать это соглашение подлинным (позднейшие события позволяют это делать), то следует заключить, что Лжедмитрий не настаивал (как он обещал в Самборе) на особых привилегиях для католической церкви в Москве. Это можно рассматривать как тактический ход, претендент хотел приобрести поддержку заговорщиков. Однако и позднее Дмитрий ведет себя самостоятельно, отнюдь не как кукла в руках иезуитов.

Петр Басманов перешел на сторону заговорщиков и, как рассказывает свидетель, духовник самозванца Анджей Лавицкий провозгласил «царевича» законным наследником престола и истинным потомком русских царей, а затем поцеловал крест в знак верности. Армия под Кромами развалилась, одни бежали в Москву, другие присоединились к «Дмитрию».

Есть множество определений Смутного времени. Его можно назвать также эпохой предательств. Измена присяге, крестному целованию, не говоря уже о данном слове, становится обычным делом, хлебом насущным. Эпоха полна поразительных примеров многократных измен, перебежек из одного лагеря в другой. Это касается прежде всего лиц известных, о них пишут свидетели событий. Но легко и быстро меняет свою привязанность простои люд, совершенно потерявшийся среди претендентов, самозванцев, подлинных и лжецарей.

Петр Басманов, изменивший Федору и переметнувшийся к «Дмитрию», был наиболее благородным среди «перевертышей». Присягнув «сыну Грозного», остался ему верен и умер, защищая царя, убитый Михаилом Татищевым, которого он незадолго до переворота спас от гнева «Дмитрия». Князь Василий Голицин, один из воевод, командовавших армией под Кромами, перешел на сторону «Дмитрия» вместе с Басмановым. Посланный в

[286/287]

Москву от имени нового царя, он присутствовал при удушении царя Федора. Предав «Дмитрия», он участвовал в заговоре, организованном Василием Шуйским. Назначенный воеводой в армию, которая была послана против второго самозванца, В. Голицин предает Шуйского и переходит на службу к полякам, с которыми затем также ссорится. Не менее красочным был список измен князя-воеводы Михаила Салтыкова. Моделью «перевертыша» был Василий Шуйский, о котором речь будет ниже.

После распада армии под Кромами, самозванец медленно движется к Москве, принимая спешащих к нему на поклон бояр, посылая в столицу послов с грамотами от имени законного наследника, призывающего свергнуть сына Годунова.

30 июня 1605 г. самозванец торжественно въехал в Москву. В октябре 1604 г. Лжедмитрий с горсткой наемников пересек границу Московского государства — менее года спустя он вступил в Кремль, сопровождаемый высшей знатью и восторженным народом. Трон был свободен. Возбужденные грамотами «царевича» и его посланниками, москвичи бросились на царский дворец, арестовали царя и его мать (потом убили), растерзали родню Годунова. Летопись отмечает, что были разбиты погреба с хмельными напитками и спокойствие в городе наступило только после того, как все были мертвецки пьяны.

Непреклонным противником Лжедмитрия был патриарх Иов, клеймивший претендента, как пособника «жидов, латинян и лютеран». В числе первых актов «Дмитрия» были лишение Иова сана и ссылка в монастырь. Во главе русской церкви новый царь поставил архиепископа рязанского грека Ипатия, первым из иерархов признавшим «Дмитрия Ивановича». До приезда на Русь в поисках счастья Ипатий был епископом эриссонским (близ Афона). Легкий, веселый, знавший Запад и гораздо более терпимый, чем Иов, новый патриарх как нельзя лучше соответствовал нраву Лжедмитрия.

18 июля в Москву прибыла царица Мария, после пострижения инокиня Марфа. Она признала в самозванце своего сына Дмитрия. Трогательная встреча на глазах народа, когда мать и сын рыдали, обнявши друг друга, рассеяли все сомнения. 30 июля патриарх Ипатий венчал царским венцом в Успенском соборе нового царя. Это был апофеоз самой удивительной в русской истории авантюры.

Правоведы и богословы могут спорить о значении миропомазания, о значении святого елея. «Дмитрий» стал царем более законным, чем Борис Годунов, ибо в представлении народа и всех собравшихся в Успенском соборе, он был наследником

[287/288]

Ивана IV, продолжателем династии Рюриковичей. Перед лицом Бога и людей «Дмитрий» стал законным царем.

Заговор против царя Дмитрия возник еще до коронования, едва самозванец торжественно вступил в Москву. Он был быстро раскрыт и по обвинению в распространении слухов, что царь — это монах-расстрига Гришка Отрепьев, в подготовке покушения на Дмитрия и многих других преступлениях были арестованы Василий Шуйский, его братья и многочисленные сторонники. Для суда над великим боярином Шуйским и его сообщниками был созван собор, Боярская дума и представители других сословий. Обвинителем выступил сам Дмитрий, ссылавшийся на изменническую традицию Шуйских, издавна интриговавших против московской династии. Царь напомнил, что Иван Грозный семь раз приказывал казнить Шуйских, а Федор Иванович казнил дядю Василия Шуйского. Князь Василий признался во всех преступлениях, покаялся и просил снисхождения. Приговоренный к смертной казни, он был помилован в последнюю минуту, перед плахой.

Современный биограф Григория Отрепьева высказывает сомнения относительно принятой историками версии «заговора Шуйского», аргументируя тем, что «Дмитрий», явившийся в Москву, был радостно встречен населением, находился на вершине успеха и «планировать переворот в таких условиях было безумием». Историк считает, что спешить надо было скорее новому царю, опасавшемуся Шуйских. И добавляет: «Даже если заговора не было и в помине, ему (Дмитрию) стоило выдумать таковой»197. Поскольку одиннадцать месяцев спустя Василий Шуйский организовал успешный заговор, несмотря на то, что популярность царя оставалась очень значительной, сомнения относительно первого заговора представляются недостаточно убедительными. Более убедительным кажется предположение тех историков, которые полагают, что княжата, высшее боярство, воспользовавшись Лжедмитрием для борьбы с Годуновыми, торопились разделаться с новым царем, пока он не укрепился на престоле.

Одиннадцать месяцев царствования Дмитрия состоят из двух частей, из планов и реальной деятельности. Из мечтаний и реальности. Своими планами и мечтами самозванец делится в письмах Рангони, в разговорах с духовником и секретарями-иезуитами, которые рассказывают о них в своих письмах и регистрируют в дневниках. 11-месячная деятельность царя Дмитрия документирована официальными актами и

197 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 147.

[288/289]

многочисленными свидетельствами современников русских и иностранных. В конце 1605 г. в Венеции выходит книга, скромно озаглавленная «Реляция». Автором, скрывшимся под псевдонимом Бареццо-Барецци, был иезуит Антонио Поссевино, посетивший Ивана Грозного и не оставивший мысли об обращении Руси в католическую веру. Известия о появлении «Дмитрия» вызвали его энтузиазм. Поссевино пишет письмо царю, развивает перед ним широчайшие планы союза России и Польши, разгрома протестантской Швеции, крестового похода против турок и т.д. В «Реляции» Поссевино излагает содержание писем, которые он получает из Москвы от секретарей Дмитрия, восторженно пропагандируя удивительную жизнь и фантастические планы молодого московского царя. Книга имеет большой успех, выходит на французском, немецком и латинском языках. Переводится на испанский. И, по-видимому, служит источником для Лопе де Вега, который в 1617 г. пишет пьесу «Великий герцог Московский», впервые выводя на сцену историю самозванца.

Поразительный успех «Дмитрия», удививший и тех, кто считал его самозванцем, и тех, кто верил, что он был чудом спасенный «царевич», вызвал необузданные мечтания у всех тех, кто был с ним так или иначе связан. Это касалось не только Мнишеков, новой родни царя, но также короля Сигизмунда III и Ватикан. Папа Павел V приходит к выводу, на основании донесений Рангони, что Дмитрий воплощает идеал московского царя, о каком давно мечтали в Ватикане: ревностный католик, сторонник унии, предан святому престолу и враг ислама. Павел V призывает Мнишеков, короля Сигизмунда, иезуитов оказывать всяческую поддержку царю.

Мечты польского короля подробно изложены в инструкции послам, которые должны были сопровождать Марину в Москву, и помечены 6 февраля 1606 г. Сигизмунд III планировал раздел Московского государства. Послам предлагалось получить согласие Дмитрия на присоединение к Речи Посполитой не только Северска и Смоленска, на которые король претендовал уже в 1600 г., то также Новгорода, Пскова, Вязьмы, Дорогобужа и других городов. Требования аргументировались тем, что в свое время эти земли принадлежали Литве. Кроме того, Дмитрий должен был согласиться на пропуск польских войск через русскую территорию до Финляндии и снабжение их деньгами, провиантом и амуницией, необходимых для войны со Швецией. После завоевания шведского престола могучая Польша предлагала заключить наступательный и оборонительный союз с Москвой.

[289/290]

Планы Сигизмунда III были персональными королевскими мечтаниями, которые не имели поддержки большинства шляхты. В апреле 1606 г. противники короля подняли бунт — рокош, считавшийся в монархической республике законной формой протеста. Рокош возглавлял Николай Збжидовский, один из покровителей самозванца в пору его пребывания в Самборе, Ходили слухи, что «рокошане», законные мятежники, вели тайные переговоры с Дмитрием и предлагали ему корону Речи Посполитой.

Источником фантастических планов, имевших целью изменить ход русской и европейской истории, были мечты, планы, обещания самозванца. В Самборе, где безумный замысел объявить себя сыном Ивана Грозного нашел первую поддержку, во время аудиенции в королевском дворце в Кракове, в разговорах с папским нунцием Рангони, Лжедмитрий обещает то, что хотят получить его собеседники: Мнишекам — неслыханные богатства, польскому королю — русские земли, римскому папе — объединение церквей, крестовый поход против ислама. Вступив в Москву, одев царскую корону, «Дмитрий» начинает маневрировать. Сигизмунд III, пишет Пирлинг, «рассчитывал на безграничную благодарность Дмитрия и настойчиво напоминал о благодеяниях, которыми он осыпал когда-то царевича... С апломбом и самонадеянностью выскочки Дмитрий забывал обещания, данные в тяжелые дни, и медлил привести их в исполнение»198. Уклончивость царя, забывшего обещания претендента, можно объяснять «самонадеянностью выскочки», но можно видеть в нежелании удовлетворять требования короля и Ватикана трезвый расчет политика, учитывающего изменение в соотношении сил и возможные последствия для него в случае чрезмерных уступок, не отвечающих интересам Московского государства.

Значительный интерес представляют реформаторские замыслы царя Дмитрия. О них также больше всего известно по письмам и воспоминаниям собеседников царя. Биограф Лжедмитрия признает: «Составить сколь-нибудь точное представление о его правлении весьма трудно. После его смерти власти приказали сжечь все его грамоты и прочие документы»199. Сохранившиеся (все документы уничтожить необычайно трудно) грамоты свидетельствуют о широких замыслах, о направлениях задуманных реформ, которые не были реализованы из-за сопротивления близкого окружения и незначительности времени,

198 Пирлинг П. Указ. соч. С. 296.

199 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 158.

[290/291]

отведенного «Дмитрию». Различная, нередко взаимоисключающая оценка планов и деятельности самозванца на троне отражает взгляды историков и господствующую в данный момент моду на прошлое.

Василий Ключевский, ссылаясь на свидетельства иностранцев, приводит слова Петра Басманова: царь — не сын Ивана Грозного, но его признают царем потому, что присягали ему, и потому еще, что лучшего царя теперь нет200. Можно думать, что Петр Басманов верил в то, что говорил, ибо умер, защищая «Дмитрия». Современный историк, цитируя тот же источник, что и Ключевский201, обрывает его посредине: «Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича, все же теперь он нам государь...». Аргумент «лучшего царя теперь нет» может вызывать споры, хотя, несомненно, Петр Басманов хорошо знал претендентов на московский трон. Слова и дела «Дмитрия» свидетельствуют, что он был царем, непохожим на своих предшественников202.

Многие современники передают его взгляды на власть: у меня два способа удержать царство: один способ — быть тираном, а другой — всех жаловать; лучше жаловать, а не тиранить. А.Н. Островский (1823—1886) в пьесе «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» представляет новизну политической концепции «Дмитрия» в диалоге царя и Басманова. Воевода излагает традиционную точку зрения: «Привыкли мы царевы грозны очи, Как божие всевидящее око, Над головой своей поклонной видеть И выполнять лишь грозные приказы, Грозящие неумолимой карой. Ты милостью себя навек прославишь, Но без грозы ты царством не управишь». Дмитрий отвечает: «Не диво мне такие речи править! Вы знаете одно лишь средство — страх! Везде, во всем вы властвуете страхом; Вы жен своих любить вас приучали Побоями и страхом; ваши дети От страха глаз поднять на вас не смеют; От страха пахарь пашет ваше поле; Идет от страха воин на войну; Ведет его под страхом воевода; Со страхом ваш посол посольство правит; От страха вы молчите в думе царской! Отцы мои и деды, государи, В орде татарской, за широкой Волгой, По ханским ставкам страха набирались, И страхом править у татар учились. Другое средство лучше и надежней — щедротами и милостью царить».

Сценическая карьера этой пьесы самого популярного русского драматурга XIX в. была очень коротка. В советское время она не ставилась никогда. Желание отказаться от страха как

200 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 34.

201 Буссов К. Московская хроника (1584—1612). М.; Л., 1961. С. 132.

202 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 186.

[291/292]

инструмента власти не вызывало всеобщего одобрения. Многие другие идеи Лжедмитрия казались неожиданными, чужими, еретическими. В одном он твердо следовал московской традиции: он твердо верил в необходимость широчайшей самодержавной власти. Титул императора, на котором он настаивал, не боясь риска поссориться с польским королем, был для «Дмитрия» важным атрибутом самодержавного русского царя.

Вступив на трон, Лжедмитрий планирует и действует лихорадочно, как если бы понимал, что времени у него мало. Некоторые историки обвиняют царя в том, что он сделал слишком мало, признавая в то же время, что сопротивление реформам было огромное. Сопротивлялось боярство, недовольное тем, что «Дмитрий» приблизил к себе худородных «родственников» Нагих, тем, что «добрый царь» стремился облегчить положение холопов, запретил помещикам требовать возвращения крестьян, бежавших в голодные годы. Всем служилым людям было удвоено жалование и строго-настрого запрещено брать взятки. За этим должны были следить специально назначенные контролеры.

По приказу царя началась работа по созданию единого кодекса законов — дьяки составили Сводный судебник, в основу которого был положен Судебник Ивана IV, включивший закон о праве крестьян уходить от помещика в Юрьев день. Возможно, Лжедмитрий думал о его восстановлении. Государственный совет, Боярская дума, получает новое название: Сенат. Он состоит, как и Дума, из четырех разрядов: первый — духовенство — патриарх, четыре митрополита, шесть архиепископов и два епископа, второй разряд — 32 боярина, принадлежавших к знатнейшим фамилиям, третий разряд составили 17 окольничьих, а четвертый

— 6 дворян. Реформа состояла, во-первых, во включении во второй разряд и опальных Годунова (княжат), и любимцев нового царя (в том числе Нагих); во-вторых, в изменении названия. Отброшенное после смерти «Дмитрия», оно будет возвращено в государственную номенклатуру Петром I.

Самозванец, хорошо знавший монастырскую жизнь, питал к монастырям, монахам, монашеской жизни глубокую неприязнь. На пути к Москве он много говорил о планах преобразования монастырей. Вступив на трон, он не рискнул коснуться основ монастырской системы, не решился пойти по стопам «предков» — Ивана III, Ивана IV, конфисковавших монастырские земли и имущество. Но это не смягчило острой враждебности православного духовенства, если не считать патриарха Игнатия, к царю. Монастыри обижались на необходимость платить «Дмитрию» сравнительно небольшие суммы денег на дворцовые

[292/293]

нужды, обвиняли его в отступничестве от православия, в его веротерпимости

Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицин, активный участник событий Смуты, много раз менявший покровителей и стороны, оставил один из важнейших источников по истории своего времени, очень популярное «Сказание». Автор «Сказания», который не называет царя Дмитрия иначе как «расстрига Григорий» (воспоминания писались после 1613 г.), перечисляет множество грехов и преступлений самозванца, в том числе разрешение «всем жидам и еретикам невозбранно ходити во святые божиа церкви»203. Для Авраамия Палицина появление «расстриги» — одно из звеньев цепи, которую со времен святого Владимира, крестившего Русскую землю, плел «змии всепагубный, возгнездившийся в костеле Италийском», иначе говоря Ватикан. Автор «Сказания» напоминает историю попыток католической церкви «прельстить» Русь: Александр Невский, которого искушали католики, потом митрополит Исидор, «проклятый», подписавший Флорентийскую унию, «Антон Посевус» (Антонио Поссевино), соблазнявший Ивана Грозного204. А потом очередная попытка: расстрига, которого, по убеждению Палицина, привели к власти «злые враги — казаки и холопы».

Легко понять ожесточение Авраамия Палицина, свидетеля нарушения всех традиций православной церкви и московских обычаев царем и окружавших его чужеземцев. «Дмитрий», тайно перешедший в католицизм, не был противником православия Он, например, послал деньги Львовскому братству, оплоту православия в Речи Посполитой. Совершенно индифферентный к спорам христиан, державший при себе духовников-иезуитов, секретарей-протестантов братьев Бучинских, ходивший в православную церковь, Лжедмитрий искал себе всюду союзников.

Вступление Дмитрия на престол вызвало заметное оживление торговой деятельности в России. Купцы приезжают из Польши, из Германии, появляется несколько итальянских купцов Особый интерес проявляют англичане, хорошо знающие Московию со времен Ивана Грозного. Николай Костомаров, очень хорошо относящийся к Лжедмитрию, пишет. «Всем было предоставлено свободно заниматься промыслами и торговлей, всякие стеснения к выезду из государства, к въезду в государство, переездам внутри государства уничтожены. «Я не хочу никого стеснять, — говорил Дмитрии, — пусть мои владения будут во всем свободны. Я

203 Сказание Авраамия Палицина. М.; Л., 1955. С. 112.

204 Там же. С. 115.

[293/294]

обогащу свободной торговлей свое государство. Пусть везде разнесется добрая слава о моем царствовании и моем государстве»205. Англичане, посещавшие царство Дмитрия, отмечали, что он сделал свое государство свободным.

Николай Костомаров несколько преувеличивает «свободы», состояние государства не позволяло без стеснения разъезжать по своим надобностям. Бесспорно, как свидетельствуют даже противники «Дмитрия», он планировал введение свободной торговли, свободного въезда в страну и выезда. Мечтал он также о поощрении образования. В письмах он составлял планы: «Как только с Божьей помощью стану царем, сейчас заведу школы, чтобы у меня во всем государстве выучились читать и писать; заложу университет в Москве, стану посылать русских в чужие края, а к себе буду приглашать умных и знающих иностранцев»206.

Удивительная история самозванца, ставшего царем, ставит вопрос, на который можно дать только предположительный ответ: верил Григорий Отрепьев в то, что он — чудом спасшийся сын Ивана Грозного, или только притворялся, что верит? Играл ли он роль, сознавая, что играет, либо маска так приросла к лицу, что он сам поверил в свое царское происхождение? Поведение Лжедмитрия может служить косвенным доказательством его безграничной веры в себя, в свое право сидеть на московском троне, в свою судьбу. Крупнейший знаток Смуты С.Ф. Платонов оспаривает «тенденцию некоторых историков представлять самозванца человеком выдающегося ума и ловкости»207. Главный упрек историка — обилие иностранцев вокруг царя, что раздражало москвичей. Напротив, Василий Ключевский говорит о Лжедмитрии: «Богато одаренный, с бойким умом, легко разрешавший в Боярской думе самые трудные вопросы...»208. Царь Дмитрий вел себя так, как если бы ни малейшее сомнение никогда не коснулось его. Он нарушал традиции московских государей, вел себя так, как ему хотелось, как было естественно для него. В пьесе А.Н. Островского Василий Шуйский говорит о поведении, недостойном царя: «Москва привыкла видеть, Как царь ее великий, православный, На высоте своей, недостижимой, Одной святыне молится с народом, Уставы церкви строгие блюдет, По праздникам духовно

205 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 73.

206 Там же. С. 68.

207 Платонов С.Ф. Смутное время. С. 112.

208 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 33.

[294/295]

веселится, А в дни поста, в смиренном одеяньи, С народом вместе каяться идет».

Царя упрекали в том, что он не спит после обеда, не ходит в баню, ест телятину, которую русские не ели. С удивлением смотрели, как он, спускаясь с «недостижимой высоты», являлся на пушечный двор, где делали новые пушки, мортиры, сам работал вместе с другими. Не перестававший думать о военных походах, царь очень интересовался войском, устраивал потешные военные игры, маневры, в которых участвовал лично.

Планы и деятельность «Дмитрия», его поведение, нарушавшее чопорные нравы московского двора, не могут не напомнить другого русского царя — Петра I, правившего столетие спустя. Петр I добился международного признания своего императорского титула и стал первым официальным русским императором, но Лжедмитрий за сто лет до него потребовал для русского царя это звание. Самозванец на троне и законный русский царь проявляли одинаковый страстный интерес к Западу, побывали там, окружали себя чужеземцами, хотели просвещать народ, поощряли торговлю, заботились об армии, вели себя не так, как полагалось русским царям.

Несомненно, то, что у Лжедмитрия было лишь эскизом, неясным проявлением туманных идей и неосознанных чувств, было у Петра великой политикой. Но принимая во внимание, что Лжедмитрий оставался на троне менее года, а Петр правил четыре десятилетия, можно сказать, что история провела в образе Лжедмитрия репетицию, прежде чем вывела на сцену Петра Великого. Григорий Отрепьев был самозванцем, завоевавшим трон, Петр I был законным третьим царем из династии Романовых, но в народе Петра считали самозванцем, настолько его поведение и деятельность выпадали из нормы «великого православного царя».

Деятельность царя Дмитрия вызывала недовольство среди высшего боярства, в некоторых церковных кругах. Народ, т.е. жители Москвы, которых многое в поведении и окружении царя раздражало, сохранял веру в него. Но объективная реальность царской политики имела значительно меньшее значение, чем страсть к власти, обуревавшая вечного претендента Василия Шуйского. Он упорно и неутомимо плел сеть заговора. В начале 1606 г. заговорщики В. Шуйский, В. Голицын передали Сигизмунду III, что в Москве хотят призвать на трон сына польского короля Владислава. Проект действительно существовал, но обращение к Сигизмунду имело целью выяснить отношение короля к планам свержения Лжедмитрия, которого заговорщики считали польским ставленником. Документов,

[295/296]

свидетельствующих о помощи Сигизмунда III заговорщикам, не найдено. Известно, однако, что король был недоволен поведением Лжедмитрия, отказавшегося удовлетворить требования короля. Кроме того, Варшава была полна слухов о подготовке московским царем похода на Польшу для захвата трона. До короля дошли сведения о том, что «Дмитрий» поддерживает связи с Николаем Збжидовским и другими противниками Сигизмунда III.

Представление о существовании серьезной «московской угрозы» выражено современным польским историком зловещей фразой: «Хмурой весной 1606 г. судьба улыбнулась нам криво и жестоко»209. Иначе говоря, убийство «Дмитрия» спасло Польшу от московского нашествия.

Финал начался въездом в Москву свадебного кортежа. 24 апреля невеста, окруженная многочисленной свитой, явилась к жениху, долго ждавшему ее. Не соглашающиеся ни в чем, историки спорят также о женских достоинствах Марины. Галантный Проспер Мериме пишет, что дочь Юрия Мнишека «выделялась своей грацией и красотой среди женщин своей страны»210. Для доказательства своего тезиса знаменитый французский писатель цитирует величайшего русского поэта Александра Пушкина, написавшего однажды: «Нет на свете царицы краше польской девицы»211. Современный русский историк, отметая поэтическое красноречие, жестоко констатирует: «Марина Мнишек не обладала ни красотой, ни женским обаянием. Живописцы, щедро оплаченные самборскими владельцами, немало постарались над тем, чтобы приукрасить ее внешность. Но и на парадном портрете лицо будущей царицы выглядело не слишком привлекательным ... тщедушное тело и маленький рост очень мало отвечали тогдашним представлениям о красоте»212. Историку следовало бы добавить: русским представлениям о красоте, ибо польские и иностранные современники видели московскую — на очень короткий срок — царицу иначе.

Москву поразил не внешний облик царской невесты, но ее многочисленный, броско вооруженный кортеж. Большинство историков пишет о неприятном впечатлении настоящей чужеземной оккупации, которую производила орда иностранцев, к тому же ведущих себя как солдаты в завоеванном городе.

209 Jasienica P. Указ. соч. Р. 280.

210 Мептее Р. Указ. соч. Р. 56.

211 Пушкин А.С. Сочинения. М., 1954. Т. 1. С. 322.

212 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 181—182.

[296/297]

Свидетельства современников о пьяных жолнежах, пристававших к женщинам, разбивавших лавки, единодушны. Они расходятся, когда встает вопрос: кем же были чужеземцы? Одни пишут: поляки, другие, согласные с первыми, предпочитают говорить «ляхи», третьи называют гостей царя — «Литва». Николай Костомаров, который в 40-е годы XIX в. был членом тайного украинского Кирилло-Мефодиевского общества, за что подвергался репрессиям, пишет: «...Большая часть этих пришельцев только считались поляками, а были русские, даже православные, потому, что в то время в южных провинциях Польши не только шляхта и простолюдины, но и многие знатные паны еще не отошли от предковской веры».

Несколько модернизируя терминологию, можно сказать, что вместе с Лжедмитрием, а потом в свадебном кортеже, в Москву пришли украинцы, т.е. жители окраинных провинций Речи Посполитой и Московского государства, в своем большинстве православные. Но, как замечает Н. Костомаров, «московские люди с трудом могли признать в приезжих единоверцев и русских по разности обычаев, входивших по московским понятиям в область религии. Притом же все гости говорили или по-польски, или по-малорусски»213.

8 мая 1606 г. состоялось бракосочетание «Дмитрия» с Мариной, и подготовка к перевороту вошла в заключительную стадию. В народе активно распространялись слухи, что царь — поганый, некрещеный, потакает чужеземцам, но популярность Лжедмитрия продолжала оставаться очень высокой. Поэтому толпе, которую Василий Шуйский бросил в ночь с 16 на 17 мая на Кремль, предварительно открыв ворота тюрем, объяснили: поляки царя убивают! Лжедмитрия многократно предупреждали о готовящемся заговоре, но, как всегда в подобных случаях, жертва не верит в опасность. Мнишеку, предлагавшему принять меры безопасности, царь ответил: «Я знаю, где царствую; у меня нет врагов; я же владычествую над жизнью и смертью»214. Убеждение в неприкосновенности русского самодержца оставалась у Лжедмитрия до конца его жизни.

«Император Дмитрий Иванович, ничего не подозревавший, был зверски убит в шесть утра», — с военной лаконичностью пишет капитан Маржерет. Свое отсутствие на посту командира дворцовой охраны он объясняет болезнью. Ходили слухи, что он отвел охрану по сговору с заговорщиками. По другим слухам, значительно более правдоподобным, Василий Шуйский именем

213 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 82.

214 Пирлинг П. Указ. соч. С. 372.

[297/298]

царя значительно сократил охрану. После победы заговорщиков и коронования Василия Шуйского Жак Маржерет отказался служить новому царю и уехал в родную Бургундию.

Победители надругались над телом законного царя. Труп был разрезан на части, сожжен, пеплом выстрелили из пушки. Даже память о самозванце должна была исчезнуть. Во время погрома «латинян» было много жертв с обеих сторон, ибо вооруженные гости Лжедмитрия сопротивлялись. Маржерет пишет, что было убито 1705 поляков. По другим сведениям, число жертв составило примерно 500 человек. Погибло около трехсот москвичей Заговорщики, не желая портить отношений с Речью Посполитой, поставили охрану вокруг дома, где находились послы Сигизмунда III. Как и другие спасшиеся поляки, в том числе Марина и ее отец, послы были отправлены в ссылку, где пробыли более двух лет.

После убийства царя победившие заговорщики заседали три дня, решая, кому достанется московский трон. Представитель старейшего рода Рюриковичей князь Федор Мстиславский, не участвовавший в заговоре, отказался от короны в пользу Василия Шуйского, второго по старшинству линии Рюриковичей. На трон претендовал также князь Василий Голицын, лично присутствовавший при убийстве двух царей, Федора Борисовича и Лжедмитрия, в числе кандидатов были Романовы. Трон достался Василию Шуйскому.

Цари и самозванцы

На куски разрезали, сожгли,
Пепл собрали, пушку зарядили,
С четырех застав Москвы палили
На четыре стороны земли.
Тут меня тогда же стало много...

Максимилиан Волошин


Блистательный портрет Василия Шуйского, сделанный В. Ключевским, не нуждается ни в дополнениях, ни в комментариях: «Это был пожилой, 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный, подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и изинтриганившийся, прошедший огонь и воду, видавший и

[298/299]

плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивавшийся колдунов»215.

После смерти Федора Ивановича прошло 8 лет, а на московский трон взошел третий царь. Невиданная в московской истории быстрота ротации государей была очевидным симптомом тяжелого государственного кризиса. «Дмитрий» не нуждался для коронации в избрании, как это было с Борисом, он занял трон как законный наследник, как сын Ивана IV. Василия Шуйского полагалось выбрать царем Земским собором. Но заговорщики торопились. По описаниям летописцев, Василия привезли из Кремля на Красную площадь и на Лобном месте «выкрикнули» царем. Даже в Москве не все знали о появлении нового государя. Другие города и провинции, получив грамоты, объявившие о московском выборе и его причинах, в большинстве случаев признать Василия отказывались.

Царь Василий объяснял, что царь Дмитрий оказался самозванцем Гришкой Отрепьевым, который хотел уничтожить православие и отдать русские земли полякам, а потому был свергнут и убит, а он, Василий, занимает трон по праву наследства, как представитель старшей линии Рюриковичей и по выбору всех людей Московского государства. Первый акт нового царя — торжественная клятва, целование креста на том, что он не будет употреблять во зло полученную им власть — не произвел особого впечатления на современников, но вызвал горячие споры историков.

Для В. Ключевского очевидно. «Воцарение князя Василия составило Эпоху в нашей политической истории. Вступая на престол, он ограничил свою власть и условия этого ограничения официально изложил в разосланной по областям записи, на которой он целовал крест при воцарении». Историк признает, что «подкрестная запись» слишком сжата, неотчетлива, производит впечатление чернового наброска. Главное ее содержание. клятвенное обязательство судить «истинным праведным судом», по закону, а не по усмотрению.

С. Платонов отказывается видеть в обещании Василия умаления царской власти, указывая, что «новый царь прямо заявил, что будет «держать государство» так же, как прежние великие государи. Он только обещал не злоупотреблять самодержавной властью, как злоупотребляли ею его ближайшие

215 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 36.

216 Там же. С. 38-40.

[299/300]

предшественники, Грозный и Борис»217. Для Н. Карамзина, писавшего свою историю государства Российского почти за век до Платонова и Ключевского, сомнений не было: «Отрасль древних князей суздальских, угодник царя Бориса, осужденный на казнь и помилованный Лжедмитрием, свергнув неосторожного самозванца, в награду за то принял окровавленный его скипетр от Думы Боярской и торжественно изменил самодержавию, присягнул без ее согласия не казнить никого, не отнимать имений и не объявлять войны»218.

Для Карамзина не было никаких сомнений: Василий изменил самодержавию, обещая ограничить свою власть в пользу бояр, «многоглавой гидры аристократии», как он выражался. Не имело значения, что обещание было формальным жестом, что «крестное целование» не мешало Василию Шуйскому своевольничать, важно было посягательство на идею самодержавной божественной власти. Николай Карамзин, несомненно, прав: царь Василий был изменником, но эта измена явилась результатом ослабления государства, потерявшего опору — самодержавную царскую власть: фундамент Московского государства, который строился на протяжении всего XVI в., зашатался под ногами. «Крестное целование» Василия Шуйского было результатом и одновременно причиной подземных толчков.

Избрание Василия открывает семилетний период, в который Смута достигнет своей высшей точки. Московское государство распадется, а потом начнет восстанавливаться, открыв в себе неожиданные и могучие жизненные силы. Авраамий Палицин, современник событий, кратко и выразительно резюмирует положение после восшествия на трон царя Василия: «И устройся Росиа вся в двоемыслие: ови убо любяще его, ови же ненавидяще»219. Проблема нового царя состояла в том, что любили его очень немногие, а ненавидели очень многие. Любила его первоначально Москва, чернь, которая участвовала в свержении Лжедмитрия, погроме и грабеже «поляков». Московская «площадь», по выражению современника, готова была еженедельно менять государя в надежде на грабеж.

Активно не любила нового царя провинция, «все украины», как выражались в то время, т.е. все окраины. Перестают подчиняться Москве города, граничащие с Речью Посполитой, а потом все Поле, за ним Тула, Рязань и окружающие их земли, отпадают области, лежащие к востоку от Рязани, за Волгой,

217 Платонов С.Ф. Смутное время. С. 122—123

218 Карамзин КМ. Записка о древней и новой России. С. 29.

219 Сказание Авраамия Палицина. М., Л., 1955. С. 116.

[300/301]

Камой, поднимает мятеж Астрахань. Патриарх Гермоген увещевал русский народ принять присягу Василию, излагая в рассылаемых грамотах диалог: русские люди считают, что «князя-де Василия Шуйского одною Москвой выбрали на царство, а другие-де города того не ведают, и князь Василий-де Шуйский нам на царство не люб»; на это Гермоген: «Дотоле Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, ни Псков и ни которые города не указывали, а указывала Москва всем городам».

Провинция поднимается против Москвы, окраина против центра. Слабость центральной власти, отказ в легитимности новому царю поворачивает вспять длившийся веками процесс собирания государства вокруг Москвы. Недовольство царем рождает парадоксальную реакцию: ищут и легко находят самозванца. «Самозванство, — замечает В. Ключевский, — становилось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство»220.

Современники Смуты отчетливо это понимали. Василий Шуйский прежде всего, через три недели после восшествия на престол, организует перенос тела царевича Дмитрия из Углича в Москву. Он желает подтвердить факт убийства царевича, а тем самым самозванства Гришки Отрепьева, и предотвратить как бы предчувствие, что может случиться возрождение «Дмитрия». Убийство, четвертование, сожжение, стрельба пеплом на все стороны света кажется недостаточным. Перечислив многообразные формы истребления тела самозванца, поэт Максимилиан Волошин говорит от имени Деметриуса императора: «Тут меня тогда уж стало много...»

Самозванцы рождаются, как грибы после дождя. Ни одна страна не знала такого числа самозванцев, как Россия. «С легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванства»221. Исследователь социально-утопических легенд К. Чистов видит в самозванстве воплощение русской народной легенды о «возвращающихся избавителях»222.

Историки насчитали только в Смутное время 12 различных самозванцев. Необходимость в них была так велика, что они возникают, обходясь без всякого правдоподобного объяснения.

220 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 41.

221 Там же. С. 27.

222 Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды. М, 1967. С. 24.

[301/302]

Капитан Маржерет первым отметил появление среди волжских казаков «юного принца именем царь Петр», который, якобы, был истинным сыном царя Федора Ивановича и Ирины Годуновой. У Федора не было сына, у них родилась дочь, вскоре умершая. Легенда объясняла появление сына тем, что его младенцем подменили дочерью. Каждый казачий отряд хочет иметь своего «царевича», появляются «Август князь Иван», Лаврентий, Федор и т.д.

Главным самозванцем, нетерпеливо ожидаемым, остается «царь Дмитрий». Его свержение, воспринятое в народе как боярская измена, способствует растущей популярности имени. Вскоре после убийства царя «Дмитрия» распространяется слух о его спасении. Важную роль здесь играет Марина Мнишек. Обобранная дочиста, но оставшаяся живой, московская царица начинает действовать. Итальянец Александр Чикки в «Истории Московской», которая вышла в Пистойе в 1627 г., т.е. вскоре после событий, рассказывает: «Когда императрица заметила, что волнение немного утихло и иные даже повиновались ей, то немедленно распустила молву, что на площадь вынесено убийцами не тело ее мужа, а человека, на него похожего, он же был предуведомлен о намерении врагов своих, успел бежать ночью, через потаенную калитку»223.

Первый год после избрания Василия может быть назван временем самозванства без самозванца. Провинция, не желающая признавать нового царя, поднимает восстание и ищет «Дмитрия». Центром антимосковского движения становится Путивль, который три года назад был главной квартирой первого Лжедмитрия. Князь Григорий Шаховской, воевода, присланный Василием, становится во главе мятежников. К нему приезжает с письмом от «царя Дмитрия» Иван Болотников — одна из наиболее красочных фигур эпохи. Дворянский сын, он попадает в кабалу к боярину Андрею Телятевскому, бежит к казакам, взятый в плен турками, служит гребцом, прикованный к скамье на галере, освобожденный немецким кораблем, напавшим в море на турок, появляется в Венеции, откуда через Венгрию и Германию перебирается в Польшу, где встречает соратника Лжедмитрия, спасшегося бегством из Москвы. Он представляется Болотникову «царем Дмитрием» и посылает его к Шаховскому.

Иван Болотников, проявивший недюжинные военные таланты, становится во главе непрерывно растущего войска, которое видит в нем воеводу царя Дмитрия. Советские историки представляли Болотникова вождем «крестьянского движения», а

223 Цит по: Чистов К.В. Указ. соч. С. 53.

[302/303]

затем, повысив в звании, «крестьянской войны», в некотором роде предшественником Октябрьской революции. Такой взгляд легко понять, учитывая, что Сталин, подчеркнув, что «мы, большевики, всегда интересовались такими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и др.», говорил о «стихийном восстании крестьянства против феодального гнета». Исследователи, не связанные обязательными предписаниями, отмечают, что в движении Болотникова участвовало очень мало крестьян, основную массу составляли казаки (терские, яицкие, донские), жители городов юго-западной и центральной России, среднее и мелкое дворянство Рязани (руководитель — Прокопий Ляпунов), Тулы (руководитель Истома Пашков), дезертиры, перебежавшие из войск, брошенных против Болотникова. Авраамий Палицин говорит о присутствии среди «воров» крымских и ногайских татар.

Вхождение поочередно всех слоев русского общества в смуту завершилось войной Болотникова. К нему присоединились средние и низшие классы. Каждый из них преследует собственные интересы. Подлинных воззваний Ивана Болотникова не сохранилось, но, по откликам на них московских властей, совершенно очевидна крайняя радикальность части восставших, низших слоев. Советский историк цитирует летописца: «И в тех украинных, в польских и северских городах тамошние люди по вражию навождению бояр и воевод и всяких людей побивали всякими смертми, бросали с башен, а иных за ноги вешали и к городовым стенам распинали и многими различными смертьми казнили, и прожиточных (богатых) людей грабили: а ково побивали и грабили, и тех называли изменники, а оне буто стоят за царя Дмитрия»224. Советский историк опускает упомянутые летописцем массовые насилия боярских жен и детей, но сообщает, что во многих случаях расправами руководил лично сам Болотников.

Лозунг Болотникова, который триста лет спустя возродился в ленинской формуле «грабь награбленное», был важным движущим стимулом движения, но его идеологией оставалась вера в то, что грабят и убивают врагов законного царя-освободителя Дмитрия.

Повторяется удивительная эпопея Лжедмитрия: двигаясь по маршруту первого самозванца, войско Болотникова, отправившись в поход летом 1606 г., в октябре было уже под Москвой. Одновременно к столице подошла «дворянская» армия

224 См.. Буганов В.И. Крестьянские войны в России XVII—XVIII вв. М., 1976. С. 32.

[303/304]

И. Пашкова и П. Ляпунова. Но число дворян было невелико, основу повстанческого войска, разбившего регулярные правительственные полки, составляли казаки, посадские люди, крестьяне, холопы. Альянс между Болотниковым и «попутчиками»-дворянами продержался недолго. Дворяне пришли под Москву, чтобы сбросить боярского царя Василия и посадить на трон своего — Дмитрия. Болотников слал москвичам призывы расправиться с боярами, грабить и жечь имущих. «Совместные действия этих двух общественных групп являлись простым недоразумением», — пишет С. Платонов. Разрыв был неизбежен и потому, что в лагере Болотникова не было «царя Дмитрия»: приехали с ним встретиться представители москвичей и вернулись очень огорченные, не нашли его и дворяне, присоединившиеся к «большому воеводе» Дмитрия.

Сначала от Болотникова уходят рязанцы Ляпунова, потом во время боя с царскими войсками повстанцев бросают другие дворянские отряды. Болотников отступает от Москвы сначала к Калуге, потом к Туле. Только в октябре 1607 г. царские войска смогли после долгой осады овладеть Тулой: расправа с восставшими была безжалостно-жестокой. В числе многих пленных был казнен и «царь Петр», сопровождавший Болотникова. Вождь восстания был увезен в Каргополь, ослеплен и утоплен.

Разгром армии Болотникова ненадолго облегчил положение Василия: ему по-прежнему отказывались присягать на значительной территории государства. Там ждали самозванца, и Он явился.

В. Ключевский, самый остроумный из русских историков, назвал Самбор, имение Мнишеков, «мастерской самозванцев». Туда обращаются с просьбой найти нужного человека, Юрий Мнишек и Марина оставались в московской ссылке, но жена Юрия приняла активное участие в поисках. Летом 1607 г. «Дмитрий» был найден. Личность Лжедмитрия II еще более загадочна, чем Лжедмитрий I. Историки не интересовались им, возможно и потому, что Филарет, отец будущего царя Михаила, признал его. Различные документы и различные авторы называют различные имена — от местного жителя Матвея Веревкина до сына Андрея Курбского, в свое время примкнувшего к Лжедмитрию I. Р.Г. Скрынников в новейших исследованиях пришел к выводу, что Лжедмитрий II был школьным учителем из Шклова, перешедшим в православие, но хранившим в своих бумагах талмуд, еврей, по имени Богданко.

Личность нового претендента остается неизвестной еще и потому, что от него требовалось только одеть на себя ждавший

[304/305]

его костюм существовавшей легенды. Достаточно было назваться чудесно спасшимся царем Дмитрием, и к нему в Стародуб (Северская земля) потянулись тысячи: окрестные жители, донские казаки атамана Ивана Заруцкого, поляки. В Польше недовольные королем шляхтичи подняли мятеж, начался новый рокош. 24 июня 1607 г. предводитель мятежников объявил короля свергнутым и провозгласил «бескоролевье». Сторонники короля разбили мятежников, состоялось примирение, а безработные солдаты обеих сторон потянулись к Лжедмитрию, обещавшему добычу и славу. Одним из первых явился литовский шляхтич Александр Юзеф Лисовский, сформировавший кавалерийский отряд, ушедший в далекий рейд собирать остатки разбитой армии Болотникова. Он привел к Лжедмитрию II около 30 тыс. «русских и украинских людей».

Весной 1608 г. армия Лжедмитрия II двинулась в поход, имея целью Москву. Встречая редкое сопротивление московских войск, «царь Дмитрий» остановился в нескольких верстах от столицы, в селе Тушино. Первого самозванца называли «расстрига» Гришка Отрепьев, второго, не зная и, как бы, не желая знать имени, называли только Вор. В русском языке того времени это означало — мошенник, обманщик, но также — изменник, разбойник. По месту штаб-квартиры, в которой он обосновался, Лжедмитрий II вошел в русскую историю под именем Тушинского вора.

В Тушино шли новые сторонники «законного царя», в том числе много поляков, сильные отряды привели брат литовского канцлера Льва Сапеги князь Ян-Петр Сапега, князь Роман Рожинский. Василий Шуйский подписывает с польским королем мир на четыре года (точнее, на три года и одиннадцать месяцев), в котором обе стороны обещали не вмешиваться во внутренние дела другой стороны, а Сизигзмунд даже обещал отозвать из Московского государства всех подданных Речи Посполитой, Москва отпускала всех пленных, захваченных после свержения «Дмитрия». Освобождена была и Марина Мнишек. По дороге домой она была перехвачена отрядом, посланным «мужем». Некоторые историки подозревают, что царица не торопилась возвращаться в Самбор. Привезенная в Тушино, Марина, как передают очевидцы, после некоторого колебания, «узнала» супруга. Это сильно увеличило его авторитет: исчезли последние сомнения в подлинности «царя».

Не имея возможностей для регулярной осады Москвы, «тушинцы» старались перекрыть все дороги, ведущие в столицу. Это не удавалось. В сентябре 1609 г. «литовский гетман Петр Сапега и пан Александр Лисовский с польскими и с литовскими

[305/306]

людьми и с русскими изменниками»225 осадили Троице-Сергиев монастырь. Основанный в XIV в. Сергием Радонежским, в начале XVII в. монастырь был одним из крупнейших и влиятельнейших в стране, но, кроме того, он был первоклассной крепостью, защищавшей Москву с севера, путь, который вел к северным городам — Ростову, Ярославлю и далее на север, в Сибирь. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицин оставил «Сказание», книгу воспоминаний о Смуте, в которой описание осады занимает центральное место. Все попытки захватить монастырь и перерезать северную дорогу были тщетны: гарнизон, поддержанный монахами, защищался до января 1610 г., когда пришли подкрепления и осада была снята.

«Вор» не мог взять Москву, царь не мог разбить «вора» и хотя бы отогнать от столицы. Государство развалилось на сторонников «царя Дмитрия» и сторонников царя Василия. Юг, воспринявший свержение «Дмитрия» как свое поражение, шел за вторым самозванцем, север предпочитает московского царя. Убедившись в своей слабости, Василий обращается за помощью к иностранцам. Он посылает своего племянника 24-летнего князя Михаила Скопин-Шуйского, успевшего проявить незаурядный военный талант, на север «нанимати немецких людей на помочь». Князь Скопин-Шуйский подписывает 29 февраля 1609 г. договор со Швецией. За помощь солдатами Москва уступала своему традиционному противнику Ижорскую землю (Ивангород, Ям, Копорье, Корелу, которые были отвоеваны в царствование Федора Ивановича), Шуйский отказывался от русских притязаний на Ливонию и обязался вести войну с Польшей. В августе сравнительно небольшая армия князя Скопина-Шуйского, поддержанная закованными в броню 15 тысячами шведских наемников, которыми командовали генералы Делагарди и Горн, появилась возле Москвы. «Шведская интервенция», как называли советские историки боевые действия наемников, позволила одержать ряд побед над «ворами», которые, однако, держались в Тушино.

Договор со шведами был воспринят Сигизмундом III как нарушение только что подписанного Москвой договора с Речью Посполитой и как долгожданный предлог начать войну. В октябре 1609 г. польские войска осадили Смоленск, защищаемый могучими стенами, сооруженными при Борисе Годунове, и гарнизоном под командованием воеводы Михаила Шеина. Главной целью короля было распространение католицизма на востоке. Папа Павел V благословил предприятие и прислал «рыцарю

225 Сказание Авраамия Палицина. Указ. соч. С. 132.

[306/307]

церкви» меч и шляпу, со своей стороны Сигизмунд III просил Ватикан ускорить канонизацию Игнация Лойолы, основателя ордена иезуитов, который был выбран патроном похода на Москву.

Тушино превратилось во вторую столицу — при Лжедмитрии II собрался двор, состоявший из родовитых и менее родовитых бояр, из дворян. Первое место принадлежало митрополиту Филарету (в миру Федору Романову). Современники считали по-разному: одни думали, что Филарет — пленник «Вора», другие имели основание считать, что он находится там добровольно. Митрополитом Филарета поставил Лжедмитрии I. Тушинский «Вор» признал его патриархом, несмотря на то, что в Москве имелся патриарх Гермоген. В государстве стало два царя: один в Кремле, другой — в Тушино, и два патриарха, две боярские Думы, две администрации. Катастрофа была не только политической, но и моральной: появились слова «перелеты», «перевертыши», обозначавшие тех, кто легко и без угрызения совести переходил из одного лагеря в другой и обратно. Легкость измены и ее безнаказанность поощряли других. Московские купцы везли в тушинский лагерь продовольствие и даже порох, необходимый для обстрела города.

10 марта 1610 г. князь Скопин-Шуйский разрывает кольцо осады и входит в Москву. Самозванец бежит в Калугу: смятение в тушинском лагере превращается в схватку между поляками и казаками. Казаки следуют за Лжедмитрием, который находит в Калуге поддержку «холопов боярских»226. Неожиданная смерть 24-летнего князя Скопина-Шуйского, по слухам, отравленного царем Василием, увидевшим в молодом воеводе соперника, была последним ударом по остаткам царского авторитета.

Правящий класс Московского государства оказался перед лицом трех возможностей: царь Василий, Самозванец, польский король. Противники Василия, составившие двор в Тушино, не удовлетворенные самозванцем, зависимым от командиров польских отрядов, ищут соглашения с Сигизмундом III. Мысль о польском королевиче на русском троне возникла еще в эпоху первого самозванца, в начале 1610 г. она принимает реальную форму. После недолгих переговоров в королевском лагере под Смоленском представители «тушинцев» подписывают 4 февраля 1610 г. договор о признании русским царем сына Сигизмунда Владислава. Русской делегацией руководил князь-воевода Михаил Салтыков, биография которого может считаться образцом поведения в Смутное время. В 1601 г. он — один из трех

226 Сказание Авраамия Палицина. С. 204.

[307/308]

командующих армией, отправленной Борисом против самозванца. Вместе с Басмановым и Голициным он переходит в лагерь Лжедмитрия. Вознагражденный «Дмитрием», который вводит его в состав Боярской Думы, М. Салтыков становится одним из организаторов свержения «Дмитрия». Высланный из Москвы Василием Шуйским, который не доверял «перевертышу», князь Салтыков присоединяется к Тушинскому вору, а затем бросает его, уходит к полякам и умирает в Польше в 1611 г.

Пестрая биография не помешала М. Салтыкову заключить договор, в котором, как выражается В. Ключевский, русская политическая мысль достигает такого напряжения, как ни в одном другом акте Смутного времени227. Договор прежде всего гарантировал неприкосновенность православной религии (Владислав должен был перейти в «истинную веру») и государственного строя. Одновременно — в этом Ключевский видит развитие русской политической мысли — власть царя ограничивалась в значительно большей степени, чем это обещал Василий в «крестоцеловальной». Парадоксальность договора заключалась в том, что русская сторона стремилась гарантировать сохранение традиционного порядка, ограничивая власть будущего царя думой, боярским судом и советом «всея земли» — представительным земским собором. Желая сохранить московский строй, русские представители подписали договор, который его подрывал в самой основе — ограничивалось самодержавие. Ограниченное самодержавие существовать не может — это сочетание двух взаимоисключающих терминов. Оксиморон, как говорят литературоведы.

Филарет, поспешивший в королевский лагерь, был захвачен войсками Шуйского, привезен в Москву как освобожденный из рук поляков пленник. Он стал активнейшим пропагандистом идеи унии с Речью Посполитой, не столько из любви к Сигизмунду либо Владиславу, сколько из вражды к Василию. Небольшой отряд, под командованием гетмана Жолкевского, две с половиной тысячи кавалеристов и двести пехотинцев, двинулся в направлении Москвы. Многочисленное московское войско, подкрепленное шведскими ландскнехтами, возглавляемое бездарным воеводой, братом Василия Дмитрием Шуйским, было наголову разбито поляками под Клушино 24 июня 1610 г. Некоторые историки объясняют поражение изменой шведов. Большинство возлагает вину на бесталанного командующего. Клушинская катастрофа стала последней каплей, переполнившей чашу недовольства царем Василием. Гетман Жулкевский

227 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 43.

[308/309]

быстрыми маршами шел на Москву по Можайской дороге, из Калуги спешил к столице Тушинский вор.

Москва, лишенная армии, ответила на угрозу свержением царя. Противники Василия Шуйского подняли толпу точно так же, как сделал это он сам против Лжедмитрия. На этот раз обошлось без кровопролития: Василий был пострижен в монахи и помещен в Чудов монастырь, откуда десять лет назад бежал Гришка Отрепьев. Власть была вручена Боярской думе, которая в тот момент состояла из семи членов. Заботу о государстве передали Семибоярщине. Это ее имел в виду Н. Карамзин, когда писал «многоголовая гидра аристократии». Москвичи, присягнув боярам, поручили им собрать представителей «всей земли» и выбрать государя. На разосланные в разные города приглашения никто не откликнулся.

Государственная власть развалилась. Оставались

многочисленные претенденты. Прежде всего, надо было выбирать между Вором и поляками. Много поляков было и в армии второго самозванца, но они служили в тушинской армии по личной инициативе, только для себя. Армия Жулкевского представляла Речь Посполитую, исконного противника. Современники свидетельствуют, что московская «чернь» склонялась на сторону «царя Дмитрия», бояре предпочитали поляков. Они, пишет Карамзин, «увидели необходимость иметь царя и, боясь избрать единоземца, чтобы род его не занял всех ступеней трона, предложили венец сыну нашего врага, Сигизмунда»228. Боярская «семерка», возглавляемая князем Федором Милославским, созвала Земский собор из имевшихся под рукой в Москве представителей различных сословий. Собор от имени «всея земли» заключил 17 августа соглашение с гетманом Жулкевским и выбрал царем сына Сигизмунда III Владислава. Соглашение в основном повторяло условия, выработанные в феврале под Смоленском. Владислав не имел права изменять народных обычаев, обязан был держать на должностях только русских, не мог строить костелов и совращать русских в латинство, обязывался уважать православную веру и не впускать жидов в Московское государство. Был вычеркнут пункт о свободе выезда за границу для науки. Москва присягнула, целовала крест новому царю и в октябре польско-литовские войска вступили в столицу русского государства.

Главным препятствием на пути Владислава к московскому трону оказался его отец. Сигизмунду III мешало не только то, что его сын, прежде чем воссесть на русский престол, должен

228 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 28.

[309/310]

был перейти в православие. Прежде всего, ему мешало то, что сын мог занять место, которое он хотел занять сам. Папский нунций писал из Варшавы в Ватикан: «Царская корона на голове Сигизмунда III казалась бы мне самой лучшей гарантией религиозного возрождения москалей»229.

Под Смоленском, когда бояре, ведшие переговоры с королем, присягнули соблюдать договор, Сигизмунд отказался это сделать. По мысли бояр, но так же думал и гетман Жулкевский, избрание Владислава означало заключение личной унии. Сигизмунд унии не хотел, он мечтал о завоевании Московского государства. Король отозвал несогласного с его политикой гетмана Жулкевского. Гарнизоном остался командовать Александр Госевский, не умевший или не желавший поддерживать дисциплину среди своих солдат, которые вели себя все более разнузданно. По приказу короля гетман забрал в Польшу Василия Шуйского (умер в Польше в 1612 г.) и его братьев.

Падение царя Василия и избрание Владислава дало шведам повод вторгнуться в Московское государство. В августе 1610 г. войска Якоба Делагарди, недавнего союзника Скопина-Шуйского, начали осаду Новгорода. В конце 1610—начале 1611 гг. шведы захватили значительную часть побережья.

А.К. Толстой в своей иронической «Истории государства Российского» лаконично и красочно изображает состояние дел: «Пошел сумбур и драки, поляки и казаки, казаки и поляки нас паки бьют и паки; мы ж без царя, как раки, горюем на мели». Тогда между теми и другими не видели разницы. Авраамий Палицин называет атамана донских казаков Ивана Заруцкого «поляком»230, поляка Александра Лисовского, который вместе с Петром Сапегой осаждал Троице-Сергиев монастырь — «злонравным лютором»231. Казаки и поляки, поляки и казаки составляли основную часть армий, воевавших на просторах Московии. Сигизмунд III привел под Смоленск 17 тыс. поляков и 10 тыс. казаков, не считая литовских татар. В Тушинском лагере вокруг самозванца собралось 20 тыс. поляков и более 40 тыс. казаков232. Совершенно невозможно было отличить поляков от казаков по их отношению к населению: они одинаково грабили, разоряли, насиловали.

Наступил паралич власти. Собор, избравший Владислава, отправил половину своего состава к Сигизмунду под Смоленск.

229 Jasienica P. Указ. соч. Р. 307.

230 Сказание Авраамия Палицина. С. 211.

231 Там же. С. 159.

232 Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 107.

[310/311]

Делегацию возглавляли «большие послы» — князь Василий Голицын и Филарет. Они должны были предъявить королю решение Москвы и привезти в столицу царя Владислава; король не хотел его давать, делегация не имела права менять решение Собора и приглашать на московский трон Сигизмунда. Чего он добивался. Оставшаяся в Москве часть Собора не была полномочна действовать, даже если бы хотела, в отсутствии послов, отправленных к Смоленску.

Паралич власти был, прежде всего, результатом неудачи политики высшего правящего слоя. Бояре, после провала политики их царя Василия Шуйского, сделали попытку сохранить свою власть, избрав польского королевича. С. Платонов пишет: «Попытка политической унии с Речью Посполитой была лебединой песнью московского боярского класса». Одновременно, как покажут позднейшие события, это была последняя попытка создать систему ограниченного самодержавия. Московские бояре пытались совершить революцию, ее можно называть консервативной революцией, но это, несомненно, была попытка изменить характер существовавшего до начала смуты порядка.

Боярам помешал польский король Сигизмунд III, ослепленный своими амбициями и религиозным фанатизмом. В конце 1610 г. власть в Москве принадлежит польскому гарнизону, под командованием Александра Госевского, который ведет себя как в завоеванном городе. Москвичи начинают волноваться, оккупанты устанавливают военное положение.

Убийство Лжедмитрия II233 меняет ситуацию: исчезает враг, Тушинский вор, «казацкий царь», который представлялся многим опасностью, еще более грозной, чем поляки. Исчезновение Вора (убит 10 декабря) оставляло только одного врага — оккупантов Москвы. Об этом заговорил единственный авторитет, который оставался незапятнанным сношениями с поляками или тушинцами, — патриарх Гермоген. Он соглашался принять присягу Владиславу, ибо тот обещал перейти в православие. Патриарх в Успенском соборе запретил своей пастве целовать крест которолю-католику. Смута вступила в очередной, национальный период своей истории. До сих пор главной

233 История убийства второго самозванца так же не ясна, как и все, что с ним связано. Современники рассказывали, что он приказал убить касимовского царя Ураз-Мухаммеда, пришедшего в Тушино со своим войском, ибо сын царя донес па отца, обвиняя его в намерении убить «Дмитрия». Мстя за смерть Ураза, крещенный татарин Петр Урусов убил самозванца.

[311/312]

разделительной чертой была религия. Патриарх Гермоген призвал подняться против иноземцев. Позиция патриарха, выступившего как против поляков, занимавших Москву, так и против поддерживавших оккупантов бояр (главным коллаборантом был Михаил Салтыков), требовала мужества. К тому же, не все церковные иерархи были согласны с ним. Авраамий Палицин, входивший в состав посольства, отправленного к Сигизмунду, согласился поддержать притязания короля на русский престол и был отпущен домой, получив охранные грамоты для Троице-Сергиева монастыря. Большинство других послов было задержано поляками на долгие годы. Патриарх Гермоген был арестован Госевским и 17 февраля 1611 г. умер в тюрьме. Разосланные им в разные города грамоты дали толчок к организации движения за освобождение Москвы, которое получило название первого ополчения.

Первой поднялась Рязань, имевшая в лице воеводы Прокопия Ляпунова энергичного и уважаемого руководителя. К нему присоединился Нижний Новгород и другие города. Прокопий Ляпунов сумел договориться о совместных действиях с теми тушинцами, которые после смерти самозванца не ушли к полякам. К ополчению присоединились казаки под командованием князя Дмитрия Трубецкого и атамана Ивана Заруцкого. Зимой 1611 г. по разным дорогам ополчение пошло к Москве. Готовясь к осаде, поляки, воспользовавшись выступлением москвичей 19 марта в Вербное Воскресенье, выгнали жителей и сожгли город, закрывшись в Кремле Польский историк констатирует: «Город умышленно подожжен нашими. Дома, которые не загорались, обливались смолой, и тогда огонь пожирал их»234. Ополчение застало только пепелище столицы и раскинуло лагерь на развалинах. По общему согласию власть над русской землей получили «троеначальники»: был выбран триумвират, состоявший из Ляпунова, Трубецкого, Заруцкого.

Убитый самозванец не хотел исчезать и, выражаясь поэтически, также присутствовал под Москвой. Марина, не желая ни за что расставаться с мечтой о московском троне, родив в января 1611 г. сына от Лжедмитрия II, связалась с Иваном Заруцким. Авраамий Палицин, несмотря на свой монашеский чин, выражался языком ядреным: «И остася сука со единым щенетем. К ней же припряжеся законом сатанинским поляк Иван Заруцкий, показуяся, яко служа ей и тому выблядку»235.

234 Jacenica P. Указ. соч. Р. 309.

235 Сказание Авраамия Палицина. С. 211.

[312/313]

Подошедшее к Москве ополчение, начав осаду польского гарнизона в Кремле, решило создать новую систему власти, выводящую страну из кризиса. По инициативе Прокопия Ляпунова был выработан «приговор», утвержденный всем войском 30 июня. Это уникальный в русской политической истории документ. Он определял, что верховная власть в стране принадлежит «всей земле», иначе говоря — всему войску, посылавшему своих представителей в совет «всея земли». «Троеначальники» становились временным правительством, которое отчитывалось перед советом, имеющим право смещать членов триумвирата. Суд принадлежал правительству, но приговаривать к смертной казни они могли только с согласия совета. Были урегулированы поместные дела: все пожалования Вора и Сигизмунда объявлялись недействительными, «старые» казаки могли получать поместья и становиться служилыми людьми, «новые» казаки, т.е. беглые холопы, возвращались хозяевам. Для административного управления учреждалась приказная система по московскому образцу.

«Приговор 30 июня» обходился без царя, верховная власть принадлежала войску, ядром которого считали себя «служилые люди», среднее провинциальное дворянство. Решение «всея земли» было явно направлено против казаков и крестьянства, усиливая крепостную зависимость. 22 июля Прокопий Ляпунов был убит казаками, земская часть ополчения разбежалась. Власть в лагере под Москвой перешла в руки атамана Заруцкого и его казаков. Восстановилось «Тушино» — без Вора, но с его сыном, «воренком».

Государство осталось без власти. 3 июня 1611 г. поляки овладевают Смоленском, а затем 16 июля шведы захватывают Новгород. Бывшие союзники (шведскими солдатами командовали Делагарди и Горн, еще недавно воевавшие в армии Скопина-Шуйского) не только легко овладевают побережьем, но отдают завоеванные земли принцу Филиппу, брату шведского короля Густава-Адольфа, который выдвигает претензии на московский трон.

Смута достигла зенита. Было полностью дискредитировано родовитое боярство; рядовое дворянство, выдвинувшее определенную политическую программу, не имело силы для ее реализации; нижние слои общества не имели ни программы, ни организации и могли выражать свое недовольство только стихийно. Дискредитация правящего слоя, потеря им власти оставила пустоту, которая была одной из причин социального бурления. Авраамий Палицин замечает, что все старались подняться выше своего звания: рабы хотели стать господами,

[313/314]

рядовой воин начинал боярствовать. «Государство, — резюмирует В. Ключевский, — потеряв свой центр, стало распадаться на составные части; чуть не каждый город действовал особняком... Государство преображалось в какую-то бесформенную, мятущуюся федерацию»236.

Распад государства привел к территориальным потерям, отбрасывавшим западные пределы Москвы по крайней мере на сто лет назад. Завоеванный в 1514 г. Смоленск был потерян. Закрыт был путь на Балтику.

Катастрофа Смутного времени, как это видно из конца XX в., была моделью государственного развала: в 1917 г. и в 1990 г. царская империя и Советский Союз распадались — в основном — подобным образом: дискредитация элиты, отсутствие лидеров, стихийные движения, исчезновение центра и автономизация (суверенизация) отдельных частей. С некоторым ужасом употребляет В. Ключевский странно звучащее для русского уха в конце XIX в. слово «федерация». Но первая советская конституция (июль 1918 г.) прокламирует создание Российской Федерации (РСФСР). Федерация (на этот раз подлинная) становится лозунгом русских реформаторов 90-х годов XX в.

Смутное время убедительно продемонстрировало, как государство распадается. В это же время, в последний период Смуты, была произведена демонстрация значительно более сложного и таинственного процесса — как государство возрождается. После неудачи первого ополчения инициатором собирания сил снова становится церковь. Патриарх Гермоген рассылает призывы собраться и идти к Москве, подчеркивая опасность «воренка», т.е. казаков Заруцкого. Настоятель Троице-Сергиевой лавры архимандрит Дионисий звал идти против поляков. Были, следовательно, названы враги, против которых следовало вооружаться, с которыми следовало воевать.

Первым откликнулся Нижний Новгород, богатый город на Волге. По призыву небогатого торговца мясом Кузьмы Минина, «человека большого темперамента и исключительных способностей»237, горожане, «посадские люди», решили собрать средства на мобилизацию войска. Призыв Минина к согражданам вошел во все русские хрестоматии: «Мое имение, все, что есть, без остатка готов я отдать в пользу и сверх того, заложа дом, жену и детей, готов все отдать в пользу и услугу Отечества». Знаком времени и патриотизма Козьма Минина была готовность заложить «жену и детей». Знаком времени, ибо это не было

236 Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 62—63.

237 Платонов С.Ф. Смутное время. Указ. соч. С. 204.

[314/315]

риторическим красноречием: заклад жены, детей и самого себя, отдача в холопство, было распространенной формой приобретения капитала. Командовать ополчением выбрали князя Дмитрия Пожарского, опытного воеводу, лечившегося неподалеку от Нижнего Новгорода от ран, полученных во время боев в Москве в марте.

Государство, лишенное центра, начало воссоздаваться, заменив вертикальную связь горизонтальной. Города стали сноситься между собой, минуя Москву. С удивительной быстротой к Нижнему присоединялись другие города. Центром движения становился север Московского государства, мало затронутый военными действиями. Север пошел против юга. Программа, составленная в Нижнем Новгороде и разосланная по городам в конце 1611 г., звала идти вместе «на польских и литовских людей», но, прежде всего, называла противником казаков-воров, поддерживающих «Маринкина сына», воренка. Нижегородцы предлагали «всей землей» выбрать нового государя, «кого нам Бог даст».

Движение севера против юга было движением сторонников старого порядка, уставших от хаоса Смуты, против сил, разрушавших старое, стремившихся внести изменения в московскую жизнь. Пожарский учел несчастный опыт Прокопия Ляпунова, взявшего в союзники казаков. Простояв около 4 месяцев в Ярославле, собрав войско и получив согласие шведов на нейтралитет за обещание поставить во время выборов царя кандидатуру принца Филиппа, князь Пожарский подошел к Москве, чтобы отогнать польский отряд гетмана Ходкевича, шедший на выручку польского гарнизона, державшегося в Кремле. Появление армии Пожарского повлекло немедленный раскол среди казаков, осаждавших Москву. Часть перешла в ополчение, часть, во главе с Иваном Заруцким, ушла на юг, имея в обозе Марину и воренка.

В октябре 1612 г. польский гарнизон, съев церковные пергаментные книги, свечи, седла и ремни, начав есть трупы, сдался. Москва стала свободной. В январе 1613 г. в столицу, сожженную и разоренную, съехались представители 50 городов. Начались выборы нового государя.

Прежде всего собор решил определить, кто не может быть кандидатом: «Литовского и Свийского короля и их детей, за их многие неправды, и иных некоторых земель людей на Московское государство не обирать, и Маринки с сыном не хотеть». Документов, зарегистрировавших споры на соборе, не сохранилось. Но решение исключить из обсуждения Владислава (официально все еще считавшегося царем), Сигизмунда и

[315/316]

шведского принца Филиппа свидетельствовало, что их сторонники были. Князю Пожарскому приписывают поддержку Филиппа. Казаки, представленные очень сильно, не переставали мечтать о привилегиях, полученных ими от самозванцев.

После решения о нежелательных кандидатах, начались обсуждения желательных. Кандидатов было немного. Князь Василий Голицын, подходивший по знатности и способностям, был в польском плену. Князь Мстиславский отказался. Василий Ключевский безжалостно констатирует: «Московское государство выходило из страшной смуты без героев; его выводили из беды добрые, но посредственные люди». 7 февраля собор принял решение: царем был избран Михаил Романов, сын Филарета. Оглашение имени нового царя было отложено на две недели: Собор не хотел ошибиться. По городам были разосланы тайные представители выборщиков с заданием выяснить, кого народ хочет царем. Сегодня мы бы сказали: был проведен опрос населения.

Кандидатура Михаила Федоровича Романова не вызывала возражений. 21 февраля 1613 г. Михаил Романов был провозглашен царем в большом Московском дворце, еще не отстроенном после двухлетней польской оккупации. На трон вступила новая династия. Смута официально закончилась.

[316/317]

 

Далее

Оглавление

 
tapirr.comЖЖ