Владимир Набоков Подвиг

 

tapirr.com 

литература

 

 

  Церковь Христова

 

  Мессия Иисус

 

 

 

 

   

 

 

 

Владимир Набоков. Подвиг

 

начало здесь

XXI.

Мартынъ вышелъ къ нимъ, и, какъ обычно при встрeчe съ Соней, мгновенно почувствовалъ, что потемнeлъ воздухъ вокругъ него. Такъ было и въ ея послeднiй прieздъ въ Кембриджъ (вмeстe съ Михаиломъ Платоновичемъ, который мучилъ Мартына вопросами, сколько лeтъ различнымъ колледжамъ, и сколько книгъ въ библiотекe, - межъ тeмъ какъ Соня и Дарвинъ о чемъ-то тихо смeялись), такъ было и сейчасъ: странное отупeнiе. Его голубой галстукъ, острые концы мягкаго отложного воротничка, двубортный костюмъ, - все было какъ-будто въ порядкe, однако Мартыну подъ непроницаемымъ взглядомъ Сони показалось, что одeтъ онъ дурно, что волосы торчать на макушкe, что плечи у него, какъ у ломового извозчика, а лицо - глупо своей круглотой. Отвратительны были и крупныя костяшки рукъ, которыя за послeднее время покраснeли и распухли - отъ голкиперства, отъ боксовой учебы. Прочное ощущенiе счастья, какъ-то связанное съ силой въ плечахъ, со свeжей гладкостью щекъ или недавно запломбированнымъ зубомъ, распадалось въ присутствiи Сони мгновенно. И особенно глупымъ казалось ему то, что собственно говоря брови у него кончаются [94] на полпути, густоваты только у переносицы, а дальше, по направленiю къ вискамъ, удивленно рeдeютъ.

Сeли ужинать. Наталья Павловна, такая же сырая женщина, какъ ея сестра, но еще рeже улыбавшаяся, привычно и незамeтно слeдила за тeмъ, чтобы Ирина пристойно eла, не слишкомъ ложилась на столъ и не лизала ножа. Михаилъ Платоновичъ явился чуть попозже, быстро и энергично заложилъ уголъ салфетки за воротникъ и, слегка привставъ, цопнулъ черезъ весь столъ булочку, которую мгновенно разрeзалъ и смазалъ масломъ. Его жена читала письмо изъ Ревеля и, не отрываясь отъ чтенiя, говорила Мартыну: "Кушайте, пожалуйста". Слeва отъ него корячилась большеротая Ирина, чесала подмышкой и мычала, объясняясь въ любви холодной баранинe; справа же сидeла Соня: ея манера брать соль на кончикъ ножа, стриженные черные волосы съ жесткимъ лоскомъ и ямка на блeдной щекe чeмъ-то несказанно его раздражали. Послe ужина позвонилъ по телефону Дарвинъ, предложилъ поeхать танцевать, и Соня, поломавшись, согласилась. Мартынъ пошелъ переодeваться и уже натягивалъ шелковые носки, когда Соня сказала ему черезъ дверь, что устала и никуда не поeдетъ. Черезъ полчаса прieхалъ Дарвинъ, очень веселый, большой и нарядный, въ цилиндрe набекрень, съ билетами на дорогой балъ въ карманe, и Мартынъ сообщилъ ему, что Соня раскисла и легла, - и Дарвинъ, выпивъ чашку остывшаго чаю, почти естественно зeвнулъ и сказалъ, что въ этомъ мiрe все къ лучшему. Мартынъ зналъ, что онъ прieхалъ въ Лондонъ съ единственной цeлью повидать Соню, и, когда Дарвинъ, насвистывая, въ ненужномъ цилиндрe и крылаткe, сталъ удаляться [95] по пустой темной улицe, Мартыну сдeлалось очень обидно за него, и, тихо прикрывъ входную дверь, онъ поплелся наверхъ спать. Въ коридорe выскочила къ нему Соня, одeтая въ кимоно и совсeмъ низенькая, оттого что была въ ночныхъ туфляхъ. "Ушелъ?" - спросила она. "Большое свинство", - вполголоса замeтилъ Мартынъ, не останавливаясь. "Могли бы его задержать", - сказала она вдогонку и скороговоркой добавила: "а вотъ я возьму и позвоню ему и поeду плясать вотъ что". Мартынъ ничего не отвeтилъ, захлопнулъ дверь, яростно вычистилъ зубы, раскрылъ постель, словно хотeлъ изъ нея кого-то выкинуть, и, поворотомъ пальцевъ прикончивъ свeтъ лампы, накрылся съ головой. Но и сквозь одeяло онъ услышалъ, спустя нeкоторое время, поспeшные шаги Сони по коридору, стукъ ея двери, - не можетъ быть, чтобъ она дeйствительно ходила внизъ телефонировать, - однако онъ прислушался, и снова было затишье, и вдругъ опять зазвучали ея шаги, и уже звукъ былъ другой, - легкiй, даже воздушный. Мартынъ не выдержалъ, высунулся въ коридоръ и увидeлъ, какъ Соня вприпрыжку спускается внизъ по лeстницe, въ бальномъ платьe цвeта фламинго, съ пушистымъ вeеромъ въ рукe и съ чeмъ то блестящимъ вокругъ черныхъ волосъ. Дверь ея комнаты осталась открытой, свeта она не потушила, и тамъ еще стояло облачко пудры, какъ дымокъ послe выстрeла, лежалъ наповалъ убитый чулокъ, и выпадали на коверъ разноцвeтныя внутренности шкапа.

Вмeсто радости за друга, Мартынъ почувствовалъ живeйшую досаду. Все было тихо. Только изъ спальни Зилановыхъ исходилъ томительный храпъ. "Чортъ ее побери", [96] - пробормоталъ онъ и нeкоторое время разсуждалъ самъ съ собой, не отправиться ли ему тоже на балъ, - вeдь было три билета. Онъ увидeлъ себя взлетающимъ по мягкимъ ступенямъ, въ смокингe, въ шелковой рубашкe съ набористой грудью, какъ носили франты въ тотъ годъ; въ легкихъ лаковыхъ туфляхъ съ плоскими бантами; вотъ - изъ раскрывшихся дверей пахнуло огнемъ музыки. Упругiй и нeжный нажимъ мягкой женской ноги, которая все поддается и все продолжаетъ касаться тебя, душистые волосы у самыхъ губъ, щека, оставляющая на шелковомъ лацканe налетъ пудры - все это извeчное, нeжное, банальное волновало Мартына чрезвычайно. Онъ любилъ танцевать съ незнакомой дамой, любилъ пустой, цeломудренный разговоръ, сквозь который прислушиваешься къ тому чудному, невнятному, что происходитъ въ тебe и въ ней, что будетъ длиться еще два-три такта и, ничeмъ не разрeшившись, пропадетъ навeки, забудется совершенно. Но, пока слiянiе еще не расторгнуто, намeчается схема возможной любви, и въ зачаткe тутъ уже есть все, - внезапное затишье въ полутемной комнатe, человeкъ, дрожащей рукой прилаживающiй къ пепельницe только что закуренную, мeшающую папиросу; медленно, какъ въ кинематографe, закрывающееся женскiе глаза; и блаженный сумракъ; и въ немъ - точка свeта, блестящiй дорожный лимузинъ, быстро несущiйся сквозь дождливую ночь; и вдругъ - бeлая терраса и солнечная рябь моря, - и Мартынъ, тихо говорящiй увезенной имъ женщинe: "Имя? Какъ твое имя?" На ея свeтломъ платьe играютъ лиственныя тeни, она встаетъ, уходитъ; и крупье съ хищнымъ лицомъ загребаетъ лопаткой послeднюю ставку Мартына, и [97] остается только засунуть руки въ пустые карманы смокинга, да медленно спуститься въ садъ, да наняться поутру портовымъ грузчикомъ, - и вотъ - она снова... на борту чужой яхты... сiяетъ, смeется, бросаетъ монеты въ воду...

"Странная вещь, - сказалъ Дарвинъ, выходя какъ то вмeстe съ Мартыномъ изъ маленькаго кембриджскаго кинематографа, - странная вещь: вeдь все это плохо, и вульгарно, и не очень вeроятно, - а все-таки чeмъ-то волнуютъ эти вeтреные виды, роковая дама на яхтe, оборванный мужланъ, глотающiй слезы..."

"Хорошо путешествовать, - проговорилъ Мартынъ. - Я хотeлъ бы много путешествовать".

Этотъ обрывокъ разговора, случайно уцeлeвшiй отъ одного апрeльскаго вечера, припомнился Мартыну, когда, въ началe лeтнихъ каникулъ, уже въ Швейцарiи, онъ получилъ письмо отъ Дарвина съ Тенериффы. Тенериффа - Боже мой! - какое дивно зеленое слово! Дeло было утромъ; сильно подурнeвшая и какъ-то распухшая Марiя стояла въ углу на колeняхъ и выжимала половую тряпку въ ведро; надъ горами, цeпляясь за вершины, плыли большiя бeлыя облака, и порою нeсколько дымныхъ волоконъ спускалось по дальнему скату, и тамъ, на этихъ скатахъ, все время мeнялся свeтъ, - приливы и отливы солнца. Мартынъ вышелъ въ садъ, гдe дядя Генрихъ въ чудовищной соломенной шляпe разговаривалъ съ деревенскимъ аббатомъ. Когда аббатъ, маленькiй человeкъ въ очкахъ, которыя онъ все поправлялъ большимъ и пятымъ пальцемъ лeвой руки, низко поклонился и, шурша черной рясой, прошелъ вдоль сiяющей бeлой стeны и сeлъ въ таратайку, запряженную толстой, розоватой лошадью, [98] сплошь въ мелкой горчицe, Мартынъ сказалъ: "Тутъ прекрасно, я обожаю эти мeста, но почему бы мнe - ну, хотя бы на мeсяцъ - не поeхать куда-нибудь, - на Канарскiе острова, напримeръ?"

"Безумiе, безумiе, - отвeтилъ дядя Генрихъ съ испугомъ, и его усы слегка затопорщились. - Твоя мать, которая такъ тебя ждала, которая такъ счастлива, что ты остаешься съ ней до октября, - и вдругъ - ты уeзжаешь..."

"Мы бы могли всe вмeстe", - сказалъ Мартынъ.

"Безумiе, - повторилъ дядя Генрихъ. - Потомъ, когда ты кончишь учиться, я не возражаю. Я всегда считалъ, что молодой человeкъ долженъ видeть мiръ. Помни, что твоя мать только теперь оправляется отъ потрясенiй. Нeтъ, нeтъ, нeтъ".

Мартынъ пожалъ плечами и, засунувъ руки въ карманы короткихъ штановъ, побрелъ по тропинкe, ведущей къ водопаду. Онъ зналъ, что мать ждетъ его тамъ, у грота, полузавeшеннаго еловой хвоей, - такъ было условлено, - она выходила гулять очень рано и, не желая будить Мартына, оставляла для него записку: "У грота, въ десять часовъ" или: "У ключа, по дорогe въ Сенъ-Клеръ"; но, хотя онъ зналъ, что она ждетъ, Мартынъ вдругъ перемeнилъ направленiе и, покинувъ тропу, пошелъ по вереску вверхъ. [99]

XXII.

Склонъ становился все круче, пекло солнце, мухи норовили сeсть на губы и глаза. Дойдя до круглой березовой рощицы, онъ отдохнулъ, выкурилъ папиросу, туже подтянулъ завороченные подъ колeнями чулки и, жуя березовый листокъ, сталъ подниматься дальше. Верескъ былъ хрустящiй и скользкiй; иногда колючiй кустикъ утесника цeплялся за ногу. Спереди, наверху, сверкало нагроможденiе скалъ, и между ними пролегалъ жолобъ, вeерная трещина, полная мелкихъ камушковъ, которые пришли въ движенiе, какъ только онъ на нихъ ступилъ. Этимъ путемъ нельзя было добраться до вершины, и Мартынъ пошелъ лeзть прямо по скаламъ. Иногда корни или моховыя ляпки, за которые онъ хватался, отрывались отъ скалы, и онъ лихорадочно искалъ подъ ногой опоры, или же, наоборотъ, что-то поддавалось подъ ногами, онъ повисалъ на рукахъ, и приходилось мучительно подтягиваться вверхъ. Онъ уже почти достигъ вершины, когда вдругъ поскользнулся и началъ съeзжать, цeпляясь за кустики жесткихъ цвeтовъ, не удержался, почувствовалъ жгучую боль, оттого, что колeномъ проскребъ по скалe, попытался обнять скользящую вверхъ крутизну, и вдругъ что-то спасительное толкнуло его подъ подошвы. Онъ оказался, на выступe скалы, на каменномъ карнизe, который справа суживался и сливался со скалой, а съ лeвой стороны тянулся [100] саженей на пять, заворачивалъ за уголъ, и что съ нимъ было дальше - неизвeстно. Карнизъ напоминалъ бутафорiю кошмаровъ. Мартынъ стоялъ, плотно прижавшись къ отвeсной скалe, по которой грудью проeхался, и не смeлъ отлeпиться. Съ натугой посмотрeвъ черезъ плечо, онъ увидeлъ чудовищный обрывъ, сiяющую, солнечную пропасть, и въ глубинe панику отставшихъ елокъ, бeгомъ догоняющихъ спустившiйся боръ, а еще ниже - крутые луга и крохотную, ярко-бeлую гостиницу. "Ахъ, вотъ ея назначенiе, - суевeрно подумалъ Мартынъ. - Сорвусь, погибну, вотъ она и смотритъ. Это... Это..." Одинаково ужасно было смотрeть туда, въ пропасть, и наверхъ, на отвeсную скалу. Полка, шириной съ книжную, подъ ногами и бугристое мeсто на скалe, куда вцeпились пальцы, было все, что оставалось Мартыну отъ прочнаго мiра, къ которому онъ привыкъ.

Онъ почувствовалъ слабость, мутность, тошный страхъ, - но вмeстe съ тeмъ странно-отчетливо видeлъ себя, какъ бы со стороны, въ открытой фланелевой рубашкe и короткихъ штанахъ, неуклюже прильнувшимъ къ скалe, отмeчалъ чертополошинку, приставшую къ чулку, и совсeмъ черную бабочку, которая съ завидной небрежностью пропорхнула тихимъ чертенкомъ и стала подниматься вдоль скалы, - и хотя никого не было кругомъ, передъ кeмъ стоило бы пофорсить, Мартынъ сталъ насвистывать и, давъ себe слово никакъ не отвeчать на приглашенiя пропасти, принялся медленно переставлять ноги, подвигаясь влeво. Ахъ, если бъ видать, куда заворачиваетъ карнизъ! Скала какъ будто надвигалась на него, оттeсняла въ бездну, нетерпeливо дышавшую ему въ спину. Ногти впивались въ [101] камень, камень былъ горячъ, синeли пучки цвeтовъ, неполной восьмеркой пробeгала ящерица и застывала, мухи лeзли въ глаза. Иногда приходилось останавливаться, и онъ слышалъ, какъ самому себe жалуется, - не могу больше, не могу, - и тогда, поймавъ себя на этомъ, онъ начиналъ издавать губами зачаточный мотивъ - фокстротъ или марсельезу, - послe чего облизывался и, опять, жалуясь, продолжалъ продвигаться вбокъ. Оставалось полсажени до заворота, когда что-то посыпалось изъ-подъ подошвы и, вцeпившись въ скалу, онъ невольно повернулъ голову, и въ солнечной пустотe медленно закружилось бeлое пятнышко гостиницы. Мартынъ закрылъ глаза и замеръ, но, справившись съ тошнотой, опять задвигался. У поворота онъ быстро сказалъ: "Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста", - и просьба его была тотчасъ уважена: за поворотомъ полка расширялась, переходила въ площадку, а тамъ уже былъ знакомый жолобъ и вересковый скатъ.

Тамъ онъ отдышался, ощущая во всемъ тeлe ломоту и дрожь. Ногти были темно-красные, словно онъ рвалъ клубнику, и горeло ободранное колeно. Опасность, которую онъ только что пережилъ, казалась ему куда дeйствительнeе той, на которую онъ напоролся въ Крыму. Теперь онъ испытывалъ гордость, но эта гордость вдругъ утратила всякiй вкусъ, когда Мартынъ спросилъ себя, могъ ли бы онъ снова, уже по собственному почину, продeлать то, что онъ продeлалъ случайно. Черезъ нeсколько дней онъ не выдержалъ, опять поднялся по вересковымъ кручамъ, но, добравшись до площадки, откуда начинался карнизъ, не рeшился на него ступить. Онъ сердился, науськивалъ себя, [102] издeвался надъ своей трусостью, воображалъ Дарвина глядящаго на него съ усмeшкой... постоялъ, постоялъ, да махнулъ рукой, да пошелъ назадъ, стараясь не обращать вниманiя на грубiяна, буйствовавшаго у него въ душe. Вновь и вновь, до самаго конца каникулъ, врывался тотъ и буянилъ, и Мартынъ рeшилъ, наконецъ, больше не подниматься въ тe мeста, чтобы не мучиться видомъ каменной полки, по которой не смeетъ пройти. И съ язвительнымъ чувствомъ недовольства собой онъ въ октябрe вернулся въ Англiю, и прямо съ вокзала поeхалъ къ Зилановымъ. Горничная, которая ему открыла, оказалась новой, и это было непрiятно, словно онъ попалъ къ чужимъ. Въ гостиной, вся въ черномъ, стояла Соня и поглаживала виски, а потомъ, рeзко и прямо, по привычкe своей, протянула ему руку. Мартынъ съ удивленiемъ подумалъ, что ни разу не вспомнилъ ее за лeто, ни разу ей не написалъ, а что все-таки, - вотъ ради этой неловкости, которую онъ чувствуетъ, глядя на ея хмурое, блeдное лицо, - стоитъ продeлать немалый путь. "Вы вeроятно не знаете о нашемъ несчастьe", - сказала Соня и какъ-то сердито разсказала, что на прошлой недeлe, въ одинъ и тотъ же день, пришло извeстiе, что Нелли умерла отъ родовъ въ Бриндизи, а мужъ ея убитъ въ Крыму. "Ахъ, онъ поeхалъ отъ Юденича къ Врангелю", - безпомощно сказалъ Мартынъ и съ рeдкой ясностью представилъ себe этого Неллинаго мужа, котораго видeлъ всего разъ, и самое Нелли, казавшуюся ему тогда скучной, прeсной, а теперь почему-то умершей въ Бриндизи. "Мама въ ужасномъ состоянiи", - сказала Соня, перелистывая страницы книги, которая валялась на диванe. - "А папа Богъ знаетъ гдe побывалъ, [103] чуть ли не въ Кiевe", - добавила она погодя и, захвативъ первымъ пальцемъ нeсколько страницъ, быстро ихъ процeдила. Мартынъ сeлъ въ кресло, потирая руки. Соня захлопнула книгу и сказала, поднявъ лицо: "Дарвинъ былъ идеаленъ, идеаленъ. Онъ страшно намъ помогъ. Такой трогательный, и такъ все безъ лишнихъ словъ. Вы у насъ ночуете?" "Собственно говоря, - отвeтилъ Мартынъ, - я бы могъ и нынче поeхать въ Кембриджъ. Навeрно, вамъ неудобно и такъ далeе". "Да нeтъ, ерунда какая", - сказала Соня со вздохомъ. Внизу раздался глухой звонъ гонга, и это не вязалось съ тeмъ, что въ домe трауръ. Мартынъ пошелъ мыть руки и, открывъ дверь уборной, столкнулся съ Михаиломъ Платоновичемъ, у котораго не въ обычаe было запираться на ключъ. Онъ посмотрeлъ на Мартына тусклымъ взглядомъ, неторопливо вжимая пуговку въ петлю. "Примите мое глубокое соболeзнованiе, - пробормоталъ Мартынъ и почему-то щелкнулъ каблуками. Зилановъ прикрылъ глаза въ знакъ признательности, пожалъ Мартыну руку, и то, что все это происходитъ на порогe уборной, подчеркивало нелeпость рукопожатiя и готовыхъ словъ. Зилановъ, подрыгивая ногами, словно утряхивая что-то, медленно удалился; Мартынъ увидeлъ въ зеркало свой болeзненно сморщенный носъ. "Но я же долженъ былъ что-нибудь сказать", - проговорилъ онъ сквозь зубы.

Обeдъ прошелъ молчаливо, если не считать шумное присасыванiе, съ которымъ Михаилъ Платоновичъ eлъ супъ. Ирина съ матерью была въ загородной санаторiи, а Ольга Павловна къ обeду не вышла, такъ что сидeли втроемъ. Позвонилъ телефонъ, и Зилановъ, жуя на ходу, [104] проворно ушелъ въ кабинетъ. "Я знаю, вы баранину не любите", - тихо сказала Соня, - и Мартынъ молча улыбнулся, чуть-чуть приглушая улыбку. "Зайдетъ Iоголевичъ, - сказалъ Михаилъ Платоновичъ, вновь садясь за столъ. - Онъ только что изъ Питера. Дай горчицу. Говоритъ, что перешелъ границу въ саванe". "На снeгу незамeтнeе", - черезъ минуту выговорилъ Мартынъ, чтобы поддержать бесeду, - но бесeды не вышло.

XXIII.

Iоголевичъ оказался толстымъ, бородатымъ человeкомъ въ сeромъ вязаномъ жилетe и въ потрепаномъ черномъ костюмe, съ перхотью на плечахъ. Торчали ушки черныхъ ботинокъ на лястикахъ, а сквозь неподтянутые носки брезжили завязки подштанниковъ; его полная невнимательность къ вещамъ, къ ручкe кресла, по которой онъ похлопывалъ, къ толстой книжкe, на которую онъ сeлъ и которую безъ улыбки вынулъ изъ-подъ себя и, не посмотрeвъ на нее, отложилъ, - все это указывало на его тайное родство съ самимъ Зилановымъ. Кивая большой кудреватой головой, онъ только кратко поцокалъ языкомъ, узнавъ о горe Зилановыхъ, и затeмъ, съ мeста въ карьеръ, мазнувъ ладонью сверху внизъ по грубо скроенному лицу, пустился въ повeствованiе. Было очевидно, что единственное, чего онъ полонъ, единственное, что занимаетъ его и волнуетъ, - это бeда Россiи, и Мартынъ, съ содроганiемъ представлялъ себe, что было бы, если бъ взять [105] да перебить его бурную, напряженную рeчь анекдотомъ о студентe и кузинe. Соня сидeла поодаль, оперевъ локти на колeни, а лицо на ладони. Зилановъ слушалъ, положивъ палецъ вдоль носа, и изрeдка говорилъ, снимая палецъ: "Простите, Александръ Наумовичъ, - но вотъ вы упомянули..." Iоголевичъ на мгновенiе останавливался, моргалъ и затeмъ продолжалъ говорить, и его лeпное лицо замeчательно играло, безпрестанно мeняя выраженiе, - играли косматыя брови, ноздри грушеобразнаго носа, складки волосатыхъ щекъ, между тeмъ, какъ руки его, съ черной шерстью на тыльной сторонe, ни одной секунды не оставались въ покоe, что-то поднимали, подбрасывали, схватывали опять, расшвыривали во всe стороны, и жарко, съ раскатами, онъ говорилъ о казняхъ, о голодe, о петербургской пустынe, о людской злобe, скудоумiи и пошлости. Ушелъ онъ за-полночь, и уже съ порога вдругъ обернулся и спросилъ, сколько стоятъ въ Лондонe галоши. Когда закрылась за нимъ дверь, Зилановъ остался нeкоторое время стоять въ раздумьи и, погодя, ушелъ наверхъ, къ женe. Черезъ три минуты раздался звонокъ: Iоголевичъ вернулся; оказалось, что онъ не знаетъ, какъ дойти до станцiи подземной дороги. Мартынъ взялся его проводить и, шагая рядомъ съ нимъ, мучительно придумывалъ тему для разговора. "Напомните вашему отцу, - я совсeмъ забылъ передать, - что Максимовъ проситъ поскорeе его статью о добровольческихъ впечатлeнiяхъ, - вдругъ сказалъ Iоголевичъ, - онъ знаетъ, въ чемъ дeло, - вы только передайте, Максимовъ уже вашему отцу писалъ". "Непремeнно", - отвeтилъ Мартынъ, - хотeлъ что-то добавить, но осeкся. [106]

Онъ, неспeша, вернулся въ домъ, - представляя себe то Iоголевича, въ бeломъ балахонe, переходящимъ границу, то Зиланова съ портфелемъ на какой-то разрушенной станцiи, подъ украинскими звeздами. Все было тихо въ домe, когда онъ поднимался по лeстницe. Раздeваясь, онъ позeвывалъ и чувствовалъ странную тоску. Ярко горeла лампочка на ночномъ столикe, пухло бeлeла широкая постель, халатъ, вынутый горничной изъ портпледа, отливалъ синимъ шелкомъ, уютно растянувшись на креслe. Вдругъ Мартынъ съ досадой замeтилъ, что забылъ захватить съ собой книгу, которую облюбовалъ въ гостиной, тогда же мелькомъ рeшивъ взять ее съ собою въ постель. Онъ накинулъ халатъ и спустился во второй этажъ. Книга была потрепаннымъ томомъ Чехова. Онъ нашелъ ее - почему-то на полу - и вернулся къ себe въ спальню. Но тоска не прошла, хотя Мартынъ былъ изъ тeхъ людей, для которыхъ хорошая книжка передъ сномъ - драгоцeнное блаженство. Такой человeкъ, вспомнивъ случайно днемъ, среди обычныхъ своихъ дeлъ, что на ночномъ столикe, въ полной сохранности, ждетъ книга, - чувствуетъ приливъ неизъяснимаго счастья. Мартынъ началъ читать, выбравъ разсказъ, который онъ зналъ, любилъ, могъ перечесть сто разъ подрядъ, - "Дама съ собачкой". Ахъ, какъ она хорошо потеряла лорнетку въ толпe, на ялтинскомъ молу! И внезапно, безъ всякой какъ будто причины, онъ понялъ, что именно такъ безпокоитъ его. Въ этой свeтлой комнатe спала годъ назадъ Нелли, а теперь ея нeтъ.

"Какiе пустяки", - сказалъ Мартынъ и попробовалъ продолжать чтенiе, - но это оказалось невозможнымъ. [107] Онъ вспомнилъ давно минувшiя ночи, когда ждалъ, что покойный отецъ царапнетъ въ углу. У Мартына сильно забилось сердце; въ постели стало жарко и неудобно. Онъ представилъ себe, какъ самъ будетъ когда-нибудь умирать, - и было такое ощущенiе, словно медленно и неумолимо опускается потолокъ. Что-то мелко застучало въ тeневой части комнаты, - и у Мартына екнуло въ груди. Но это просто закапала на линолеумъ вода, пролитая на доску умывальника. А вeдь странно: если бродятъ души покойниковъ, то все хорошо, есть, значитъ, загробныя движенiя души, - почему же это такъ страшно? "Какъ же я самъ буду умирать?" - подумалъ Мартынъ и началъ перебирать въ умe всe разновидности смерти. Онъ увидeлъ себя стоящимъ у стeнки, вобравшимъ въ грудь побольше воздуха и ожидающимъ залпа, и вспоминающимъ съ дикой безнадежностью вотъ эту, вотъ эту нынeшнюю минуту, - свeтлую спальню, пухлую ночь, безпечность, безопасность. Могли быть и болeзни, ужасныя болeзни, разрывающая внутренности. Или крушенiе поeзда. Или, наконецъ, тихое замиранiе старости, смерть во снe. А еще - темный лeсъ и погоня. "Пустяки, - подумалъ Мартынъ. - У меня большой запасъ. Да и каждый годъ - цeлая эпоха. Что же тутъ тревожиться? А можетъ быть Нелли здeсь и сейчасъ видитъ меня? Можетъ быть, вотъ-вотъ - подастъ мнe знакъ?" Онъ посмотрeлъ на часы, было около двухъ. Безпокойство становилось нестерпимымъ. Тишина какъ будто ждала, - дальнiй рожокъ автомобиля былъ бы счастьемъ. Тишина лилась, лилась - и вдругъ перелилась черезъ край: кто-то на цыпочкахъ босикомъ шелъ по коридору. [108] "Спите?" - раздался вопросительный шопотъ черезъ дверь, и Мартынъ не сразу могъ отвeтить, что-то заскочило въ горлe. Соня, войдя, тихо опустилась съ пальцевъ на пятки. На ней была желтая пижама, жесткiе черные волосы были слегка растрепаны. Такъ она постояла нeсколько мгновенiй, моргая спутанными рeсницами. Мартынъ, присeвъ на постели, глупо улыбался. "Нeтъ никакой возможности спать, - таинственно проговорила Соня. - Мнe непрiятно, мнe какъ-то жутко, - и потомъ эти ужасы, которые онъ разсказывалъ". "Отчего вы, Соня, босикомъ? - пробормоталъ Мартынъ. - Хотите мои ночныя туфли?" Она покачала головой, задумчиво пуча губы, и затeмъ опять тряхнула волосами и посмотрeла неопредeленно на Мартынову постель. "Хопъ-хопъ", - сказалъ Мартынъ, похлопывая по одeялу въ ногахъ постели. Она влeзла и встала сперва на колeни, а потомъ медленно задвигалась и свернулась въ уголку, на одeялe, между изножьемъ постели и стeной. Мартынъ вытащилъ изъ-подъ себя подушку и подложилъ ей за спину. "Спасибо", - сказала она совершенно беззвучно, - очертанiе слова можно было только угадать по движенiямъ блeдныхъ мягкихъ губъ. "Вамъ удобно?" - нервно спросилъ Мартынъ, поджавъ колeни, чтобы ей не мeшать, а потомъ опять наклонился впередъ и, взявъ съ кресла рядомъ халатъ, прикрылъ ея босыя ноги. "Дайте мнe папиросу", - попросила она погодя. Мартынъ далъ. Отъ Сони шло нeжное тепло, и вокругъ прелестной голой шеи была тонкая цeпочка. Она затянулась и, щурясь, выпустила дымъ и отдала папиросу Мартыну. "Крeпкая", - сказала она съ грустью. "Что вы дeлали лeтомъ?" - спросилъ Мартынъ, стараясь побороть [109] что-то глухое, сумасшедшее, совершенно невозможное, отъ котораго даже знобило. "Такъ. Ничего. Были въ Брайтонe". Она вздохнула и добавила: "Летала на гидропланe". "А я чуть не погибъ, - сказалъ Мартынъ. - Да-да, чуть не погибъ. Высоко въ горахъ. Сорвался со скалы. Едва спасся". Соня смутно улыбнулась. "Знаете, Мартынъ, она всегда говорила, что самое главное въ жизни - это исполнять свой долгъ и ни о чемъ прочемъ не думать. Это очень глубокая мысль, правда?" "Да, можетъ быть, - отвeтилъ Мартынъ, невeрной рукой суя недокуренную папиросу въ пепельницу. - Можетъ быть. Но вeдь иногда это скучновато". "Ахъ, нeтъ же, нeтъ, - не просто дeло, не работу или тамъ службу, а такое, ну такое, - внутреннее". Она замолчала, и Мартынъ замeтилъ, что она дрожитъ въ легонькой своей пижамe. "Холодно?" - спросилъ онъ. "Да, кажется холодно. И вотъ, это нужно исполнять, а у меня, напримeръ, ничего нeтъ". "Соня, - сказалъ Мартынъ, - можетъ быть, вы..?" Онъ слегка отвернулъ одeяло, и она встала на колeнки и медленно подвинулась къ нему. "И мнe кажется, - продолжала она, вползая подъ одeяло, которое онъ, ничего не слыша изъ того, что она говоритъ, неловко натянулъ на нее и на себя. - Мнe вотъ кажется, что многiе люди этого не знаютъ, и отъ этого происходитъ..." Мартынъ глубоко вздохнулъ и обнялъ ее, прильнувъ губами къ ея щекe. Соня схватила его за кисть, приподнялась и мгновенно выкатилась изъ постели. "Боже мой, - сказала она, - Боже мой!" И ея темные глаза заблестeли слезами, и въ одно мгновенiе все лицо стало мокро, длинныя свeтлыя полосы поползли по щекамъ. "Ну, что вы, не надо, я просто, ну, я не знаю, ахъ, [110] Соня", - бормоталъ Мартынъ, не смeя ея тронуть и теряясь отъ мысли, что она можетъ вдругъ закричать и поднять на ноги весь домъ. "Какъ вы не понимаете, - сказала она протяжно, - какъ вы не понимаете... Вeдь я же вотъ такъ приходила къ Нелли, и мы говорили, говорили до свeта..." Она повернулась и, плача, вышла изъ комнаты. Мартынъ, сидя въ спутанныхъ простыняхъ, безпомощно ухмылялся. Она прикрыла за собой дверь, но снова ее отворила, просунула голову. "Дуракъ", - сказала она совершенно спокойно и дeловито, - послe чего засeменила прочь по коридору.

Мартынъ нeкоторое время глядeлъ на бeлую дверь. Когда онъ потушилъ свeтъ и попробовалъ уснуть, послeднее оказалось какъ будто невозможно. Онъ сталъ размышлять о томъ, что, какъ только забрезжитъ утро, нужно будетъ одeться, сложить вещи и тихо уйти изъ дому прямо на вокзалъ, - къ сожалeнiю, онъ на этихъ мысляхъ и уснулъ, - а проснулся въ четверть десятаго. "Можетъ быть, это все было сонъ?" - сказалъ онъ про себя съ нeкоторой надеждой, но тутъ же покачалъ головой и, въ приливe мучительнаго стыда, подумалъ, какъ это онъ теперь встрeтится съ Соней. Утро выдалось неудачное: онъ опять некстати влетeлъ въ ванную комнату, гдe Зилановъ, широко разставивъ короткiя ноги въ черныхъ штанахъ, наклонивъ корпусъ въ плотной фланелевой фуфайкe, мылъ надъ раковиной лицо, до скрипа растиралъ щеки и лобъ, фыркалъ подъ бьющей струей, прижималъ пальцемъ то одну ноздрю, то другую, яростно высмаркиваясь и плюясь. "Пожалуйста, пожалуйста, я кончилъ", - сказалъ онъ и, ослeпленный водой, роняя брызги, какъ крылышки держа руки, [111] понесся къ себe въ комнату, гдe предпочиталъ хранить полотенце.

Затeмъ, спускаясь внизъ, въ столовую, пить цикуту, Мартынъ встрeтился съ Ольгой Павловной: лицо у нея было ужасное, лиловатое, все распухшее, - и онъ страшно смутился, не смeя ей сказать готовыхъ словъ соболeзнованiя, а другихъ не зная. Она обняла его, почему-то поцeловала въ лобъ, - и, безнадежно махнувъ рукой, удалилась, и тамъ, въ глубинe коридора, мужъ ей что-то сказалъ о какихъ-то бумагахъ, съ совершенно неожиданной надтреснутой нeжностью въ голосe, на которую онъ казался вовсе неспособенъ. Соню же Мартынъ встрeтилъ въ столовой, - и первое, что она ему сказала, было: "Я васъ прощаю, потому что всe швейцарцы кретины, - кретинъ - швейцарское слово, - запишите это". Мартынъ собирался ей объяснить, что онъ ничего не хотeлъ дурного, - и это было въ общемъ правдой, - хотeлъ только лежать съ ней рядомъ и цeловать ее въ щеку, - но Соня выглядeла такой сердитой и унылой въ своемъ черномъ платьe, что онъ почелъ за лучшее смолчать. "Папа сегодня уeзжаетъ въ Бриндизи, - слава Богу, дали, наконецъ, визу, - проговорила она, недоброжелательно глядя на плохо сдержанную жадность, съ которой Мартынъ, всегда какъ волкъ голодный по утрамъ, пожиралъ глазунью. Мартынъ подумалъ, что нечего тутъ засиживаться, день будетъ все равно нелeпый, проводы и такъ далeе. "Звонилъ Дарвинъ", - сказала Соня. [112]

XXIV.

Дарвинъ явился съ комедiйной точностью, - сразу послe этихъ словъ, будто ждалъ за кулисами. Лицо у него было, отъ морского солнца, какъ ростбифъ, и одeтъ онъ былъ въ замeчательный, блeдный костюмъ. Соня поздоровалась съ нимъ - слишкомъ томно, какъ показалось Мартыну. Мартынъ же былъ схваченъ, огрeтъ по плечу, по бокамъ и нeсколько разъ спрошенъ, почему онъ не позвонилъ. Вообще говоря, обычно лeнивый Дарвинъ проявилъ въ этотъ день какую-то невиданную энергiю, на вокзалe взялъ у носильщика чужой сундукъ и понесъ на затылкe, а въ Пульманскомъ вагонe, на полпути между Ливерпуль-стритъ и Кембриджемъ, посмотрeлъ на часы, подозвалъ кондуктора, подалъ ему ассигнацiю и торжественно потянулъ рукоятку тормаза. Поeздъ застоналъ отъ боли и остановился, а Дарвинъ, съ довольной улыбкой, всeмъ объяснилъ, что ровно двадцать четыре года тому назадъ онъ появился на свeтъ. Черезъ день въ одной изъ газетъ побойчeе была объ этомъ замeтка подъ жирнымъ заголовкомъ: "Молодой авторъ въ день своего рожденiя останавливаетъ поeздъ"; самъ же Дарвинъ сидeлъ у своего университетскаго наставника и гипнотизировалъ его подробнымъ разсказомъ о торговлe пiявками, о томъ, какъ ихъ разводятъ, и какiе сорта лучше.

Та же была стужа въ спальнe, тe же переклички курантовъ, и тотъ же вваливался Вадимъ, съ тою же на устахъ рифмованной азбукой, построенной на двустишiяхъ, [113] каждое изъ коихъ начиналось вeскимъ утвержденiемъ "Японцы любятъ харикири" или: "Филиппъ Испанскiй былъ пройдоха", - а кончалось строкой на ту же букву, не менeе дидактической, но гораздо болeе непристойной. А вотъ Арчибальдъ Мунъ былъ какъ будто и тотъ же и другой: Мартынъ никакъ не могъ возстановить прежнее очарованiе. Мунъ при встрeчe сказалъ, что выработалъ за лeто новыхъ шестнадцать страницъ своей Исторiи Россiи, цeлыхъ шестнадцать страницъ, потому такъ много, объяснилъ онъ, что весь долгiй лeтнiй день уходилъ на работу, - и при этомъ онъ сдeлалъ пальцами движенiе, обозначавшее переливъ и пластичность каждой, имъ выношенной фразы, и въ этомъ движенiи Мартыну показалось что-то крайне развратное, а слушать густую рeчь Муна было, какъ жевать толстый, тягучiй рахатъ-лукумъ, запудренный сахаромъ. И впервые Мартынъ почувствовалъ нeчто, для себя оскорбительное, въ томъ, что Мунъ относится къ Россiи, какъ къ мертвому предмету роскоши. Когда онъ въ этомъ сознался Дарвину, тотъ съ улыбкой кивнулъ и сказалъ, что Мунъ таковъ оттого, что преданъ уранизму. Мартынъ сталъ внимательнeе, - и, послe того, какъ однажды Мунъ, ни съ того, ни съ сего, дрожащими пальцами погладилъ его по волосамъ, онъ пересталъ его посeщать и тихо спускался черезъ окно по трубe въ переулокъ, когда одинокiй, томящiйся Мунъ стучался въ дверь его комнаты. На лекцiи Муна онъ все же продолжалъ ходить, но, изучая отечественныхъ писателей, старался вытравить изъ слуха интонацiи Муна, которыя преслeдовали его, особенно въ ритмe стиховъ. И Муну онъ сталъ предпочитать другого профессора, - Стивенса, [114] благообразнаго старика, который преподавалъ Россiю честно, тяжело, обстоятельно, а говорилъ по-русски съ задыхающимся лаемъ, часто вставляя сербскiя и польскiя слова. Все же не такъ скоро Мартыну удалось окончательно отряхнуть Арчибальда Муна. Порою онъ невольно любовался мастерствомъ его лекцiй, но тотчасъ же, почти воочiю, видeлъ, какъ Мунъ уноситъ къ себe саркофагъ съ мумiей Россiи. Въ концe концовъ Мартынъ отъ него совсeмъ отдeлался, взявъ кое-что, но претворивъ это въ собственность, и уже въ полной чистотe зазвучали русскiя музы. А Муна иногда видeли на улицe въ сопровожденiи прекраснаго пухляваго юноши, съ зачесанными назадъ блeдными, пышными волосами, который игралъ женщинъ въ шекспировскихъ спектакляхъ, при чемъ Мунъ сидeлъ въ первомъ ряду, весь разомлeвшiй, а потомъ шикалъ съ другими на Дарвина, который, откинувшись въ креслe, притворялся, что не въ силахъ сдержать восторгъ, и неумeстно разражался канонадой рукоплесканiй.

Но и съ Дарвиномъ были у Мартына свои счеты. Дарвинъ иногда одинъ отлучался въ Лондонъ, и Мартынъ, въ воскресную ночь, до трехъ часовъ утра, до полнаго оскудeнiя кокса, сидeлъ у камина, изъ котораго дуло, какъ изъ могилы, и настойчиво, яростно, словно нажимая на больной зубъ, представлялъ себe Соню и Дарвина вдвоемъ въ темномъ автомобилe. Однажды онъ не выдержалъ и покатилъ въ Лондонъ на вечеръ, на который не былъ званъ, и ходилъ по заламъ, полагая, что выглядитъ очень блeднымъ и строгимъ, но вдругъ некстати уловилъ въ зеркалe свое круглое розовое лицо съ шишкой на лбу, напомнившей ему, какъ онъ наканунe вырывалъ футбольный [115] мячъ изъ-подъ мчавшихся ногъ. И вотъ - явились: Соня одeтая цыганкой, и какъ будто забывшая, что едва четыре мeсяца минуло со смерти сестры, и Дарвинъ, одeтый англичаниномъ изъ континентальныхъ романовъ, - костюмъ въ крупную клeтку, тропическiй шлемъ съ платкомъ сзади для защиты затылка отъ солнца Помпеи, бэдекеръ подмышкой и ярко-рыжiе баки. Была музыка, былъ серпантинъ, была мятель конфетти, и на одно упоительное мгновенiе Мартынъ почувствовалъ себя участникомъ тонкой маскарадной драмы. Музыка прекратилась, - и когда, несмотря на явное желанiе Дарвина остаться съ Соней наединe, Мартынъ влeзъ въ тотъ же таксомоторъ, онъ замeтилъ вдругъ въ темнотe автомобиля, прорeзанной случайнымъ отблескомъ, что Дарвинъ какъ будто держитъ Сонину руку въ своей, и мучительно принялся себя увeрять, что это просто игра свeта и тeни. И невeроятно было тяжко, когда Соня прieзжала въ Кембриджъ: Мартыну все казалось, что онъ лишнiй, что хотятъ отъ него отдeлаться. И потомъ было опять лeто въ Швейцарiи, отмeченное побeдой надъ однимъ изъ лучшихъ швейцарскихъ теннисистовъ, - но что было Сонe до его успeховъ въ боксe, теннисe, футболe, - и иногда Мартынъ представлялъ себe въ живописной мечтe, какъ возвращается къ Сонe послe боевъ въ Крыму, и вотъ съ громомъ проскакивало слово: кавалерiя... - маршъ-маршъ, - и свистъ вeтра, комочки черной грязи въ лицо, атака, атака, - така-такъ подковъ, анапестъ полнаго карьера. Но теперь было поздно, бои въ Крыму давно кончились, давно прошло время, когда Неллинъ мужъ летeлъ на вражескiй пулеметъ, близился, близился и вдругъ ненарокомъ проскочилъ за черту, въ [116] еще звенeвшую отзвукомъ земной жизни область, гдe нeтъ ни пулеметовъ, ни конныхъ атакъ. "Спохватился, нечего сказать", - мрачно журилъ себя Мартынъ и вновь, и вновь, съ нестерпимымъ сознанiемъ чего-то упущеннаго, воображалъ георгiевскую ленточку, легкую рану въ лeвое плечо, - непремeнно въ лeвое, - и Соню, встрeчающую его на вокзалe Викторiи. Его раздражала нeжная улыбка матери при словахъ, которыми она какъ-то обмолвилась: "Видишь, это было все зря, зря, и ты бы зря погибъ. Неллинъ мужъ - другое дeло, - настоящiй боевой офицеръ, - такiе не могутъ жить безъ войны, - и умеръ онъ, какъ хотeлъ умереть, - а эти мальчики, которыхъ такъ и коситъ..." Иностранцамъ, впрочемъ, она съ жаромъ говорила о необходимости продленiя военной борьбы, - особенно теперь, когда все прекратилось, и уже не было ничего такого, что могло бы сына залучить. И когда она, нeсколько лeтъ спустя, вспомнила это свое облегченiе и спокойствiе, Софья Дмитрiевна вслухъ застонала, - вeдь можно же было уберечь его, не отказаться такъ просто отъ вeрныхъ предчувствiй, быть наблюдательной, быть всегда на чеку, - и кто знаетъ, быть можетъ, лучше бъ было, если бъ онъ и впрямь пошелъ воевать, - ну, былъ бы раненъ, ну, заболeлъ бы тифомъ, и хотя бы этой цeной разъ навсегда отдeлался отъ мальчишеской тяги къ опасности, - но зачeмъ такiя мысли, зачeмъ предаваться унынiю? Больше бодрости, больше вeры, - пропадаютъ же люди безъ вeсти и все-таки возвращаются, - ходитъ, напримeръ, слухъ, что схватили на границe и разстрeляли, какъ шпiона, - а глядь - человeкъ живъ, и вотъ уже посмeивается и баситъ въ прихожей, - и если Генрихъ опять - [117]

XXV.

Въ то второе каникульное лeто не одна только эта мимолетная довольная улыбка матери вызвала у Мартына досаду, - гораздо непрiятнeе было кое-что другое. Онъ замeтилъ во всемъ странную перемeну, точно все кругомъ таитъ дыханiе, передвигается на цыпочкахъ. Дядя Генрихъ почему-то теперь звалъ Софью Дмитрiевну не Софи, какъ прежде, а che`re amie, и она тоже говорила ему иногда "мой другъ". Въ немъ появилась новая мягкость, разнeженность, голосъ сталъ тише, движенiя - осторожнeе, и теперь уже достаточно было похвалить супъ или жаркое, чтобы увлажнились его глаза. Культъ памяти Мартынова отца прiобрeлъ оттeнокъ нестерпимой мистики, - Софья Дмитрiевна глубже, чeмъ когда-либо, чувствовала свою вину передъ покойнымъ, а дядя Генрихъ какъ-будто намeчалъ для нея трудный, но вeрный путь искупленiя, говорилъ о томъ, какъ счастливъ Сержевъ духъ видeть ее въ домe у кузена, и однажды даже вынулъ пилочку и началъ съ прiятной грустью шмыгать ею по ногтямъ, - но тутъ Софья Дмитрiевна не выдержала и глухо засмeялась, и совершенно неожиданно смeхъ перешелъ въ истерическiй припадокъ, и Мартынъ второпяхъ такъ сильно пустилъ струю изъ крана на кухнe, что облилъ себe бeлые штаны.

Нерeдко ему приходилось видeть, какъ мать, устало опираясь на руку Генриха, гуляетъ по саду, или какъ она [118] приноситъ Генриху на ночь пахучаго липоваго чайку для проясненiя желудка, - и все это было тягостно, неловко, странно. Передъ его отъeздомъ въ Кембриджъ, Софья Дмитрiевна повидимому захотeла что-то ему сообщить, и но ей было такъ же неловко, какъ и ему, она смeшалась и всего только и сказала, что можетъ быть скоро напишетъ ему о важномъ событiи, и дeйствительно, Мартынъ зимой получилъ письмо, но не отъ нея, а отъ дяди, который на шести страницахъ, плавнымъ почеркомъ, въ душещипательныхъ и выспреннихъ выраженiяхъ, увeдомлялъ его, что вeнчается съ Софьей Дмитрiевной, - очень скромно, въ сельской церкви, - и только дойдя до постскриптума, Мартынъ понялъ, что свадьба уже состоялась и мысленно поблагодарилъ мать за то, что она прiурочила къ его отсутствiю тяжкое это торжество. Вмeстe съ тeмъ онъ спрашивалъ себя, какъ же теперь съ нею встрeтится, о чемъ будетъ говорить, удастся ли ему простить ей измeну. Ибо, какъ ни верти, это была несомнeнно измeна по отношенiю къ памяти отца, - а тутъ еще угнетала мысль, что отчимомъ является пухлоусый и недалекiй дядя Генрихъ, и, когда Мартынъ на Рождество прieхалъ, мать принялась его обнимать и плакать, словно забывъ, въ угоду Генриху, обычную сдержанность, и просто некуда было дeваться отъ торжественнаго покашливанiя отчима и его добрыхъ растроганныхъ глазъ.

Вообще, въ этотъ послeднiй университетскiй годъ Мартынъ то и дeло чуялъ кознодeйство нeкихъ силъ, упорно старающихся ему доказать, что жизнь вовсе не такая легкая, счастливая штука, какой онъ ее мнитъ. Существованiе Сони, постоянное вниманiе, котораго оно вчужe требовало [119] отъ его души, мучительные ея прieзды, издeвательскiй тонъ, который у нихъ завелся, - все это было крайне изнурительно. Несчастная любовь однако не мeшала ему волочиться за всякой миловидной женщиной и холодeть отъ счастья, когда, напримeръ, Роза, богиня кондитерской, соглашалась на поeздку вдвоемъ въ автомобилe. Въ этой кондитерской, очень привлекавшей студентовъ, пирожныя были всeхъ цвeтовъ, ярко-красныя въ пупыркахъ крема, будто мухоморы, лиловыя, какъ фiалковое мыло, и глянцевито-черныя, негритянскiя, съ бeлой душой. Нажирались ими до отвала, такъ какъ все хотeлось добраться до чего-нибудь вкуснаго, поглощался одинъ сортъ за другимъ, пока не слипались кишки. Роза, смугло-румяная, съ бархатными щеками и влажнымъ взоромъ, въ черномъ платьe и субреточномъ передничкe, чрезвычайно быстро ходила по зальцу, ловко разминаясь съ несущейся ей навстрeчу другой прислужницей. Мартынъ сразу обратилъ вниманiе на ея толстопалую, красную руку, которую нисколько не украшала яркая звeздочка дешеваго перстня, и мудро рeшилъ на ея руки больше никогда не глядeть, а сосредоточиться на длинныхъ рeсницахъ, которыя она такъ хорошо опускала, когда записывала счетъ. Какъ-то, попивая жирный, сладкiй шоколадъ, онъ передалъ ей цедулку и встрeтился съ ней вечеромъ подъ дождемъ, а въ субботу нанялъ потрепаный лимузинъ и провелъ съ нею ночь въ старинной харчевнe, верстахъ въ пятидесяти отъ Кембриджа. Его нeсколько потрясло, но и польстило ему, что, по ея словамъ, это первый ея романъ, - ея любовь оказалась бурной, неловкой, деревенской, и Мартынъ, представлявшiй ее себe легкомысленной и опытной [120] сиреной, былъ такъ озадаченъ, что обратился за совeтомъ къ Дарвину. "Вышибутъ изъ университета", - спокойно сказалъ Дарвинъ. "Глупости", - возразилъ Мартынъ, сдвинувъ брови. Когда же, недeли черезъ три, Роза, ставя передъ нимъ чашку шоколада, сообщила ему быстрымъ шопотомъ, что беременна, онъ почувствовалъ, словно тотъ метеоритъ, который обыкновенно падаетъ въ пустыню Гоби, прямо угодилъ въ него.

"Поздравляю", - сказалъ Дарвинъ; послe чего очень искусно принялся ему рисовать судьбу грeшницы съ брюхомъ. "А тебя тоже вышибутъ, - добавилъ онъ. - Это фактъ". "Никто не узнаетъ, я все улажу", - растерянно проговорилъ Мартынъ. "Безнадежно", - отвeтилъ Дарвинъ.

Мартынъ вдругъ разсердился и вышелъ, хлопнувъ дверью. Выбeжавъ въ переулокъ, онъ едва не грохнулся, такъ какъ Дарвинъ очень удачно пустилъ ему въ голову изъ окна большой подушкой, а дойдя до угла и обернувшись, онъ увидeлъ, какъ Дарвинъ съ трубкой въ зубахъ вышелъ, поднялъ, отряхнулъ подушку и вернулся въ домъ. "Жестокiй скотъ", - пробормоталъ Мартынъ и направился прямо въ кондитерскую. Тамъ было полно. Роза, смугло-румяная, съ блестящими глазами, мелькала между столиками, сeменила съ подносомъ или, нeжно слюня карандашикъ, писала счетъ. Онъ тоже написалъ кое-что на листкe изъ блокъ-нота, а именно: "Прошу васъ выйти за меня замужъ. Мартынъ Эдельвейсъ", - и листокъ сунулъ ей въ ужасную руку; затeмъ вышелъ, съ часъ ходилъ по улицамъ, вернулся домой, легъ на кушетку и такъ пролежалъ до вечера. [121]

XXVI.

Вечеромъ къ нему вошелъ Дарвинъ, великолeпно скинулъ плащъ и, подсeвъ къ камину, сразу началъ кочергой подбадривать угольки. Мартынъ лежалъ и молчалъ, полный жалости къ себe, и воображалъ вновь и вновь, какъ онъ съ Розой выходитъ изъ церкви, и она - въ бeлыхъ лайковыхъ перчаткахъ, съ трудомъ налeзшихъ. "Соня прieзжаетъ завтра одна, - беззаботно сказалъ Дарвинъ. - У ея матери инфлуэнца, сильная инфлуэнца". Мартынъ промолчалъ, но съ мгновеннымъ волненiемъ подумалъ о завтрашнемъ футбольномъ состязанiи. "Но какъ ты будешь играть, - сказалъ Дарвинъ, словно въ отвeтъ на его мысли, - это, конечно, вопросъ". Мартынъ продолжалъ молчать. "Вeроятно плохо, - заговорилъ снова Дарвинъ. - Требуется присутствiе духа, а ты - въ адскомъ состоянiи. Я, знаешь, только что побесeдовалъ съ этой женщиной".

Тишина. Надъ городомъ заиграли башенные куранты.

"Поэтическая натура, склонная къ фантазiи, - спустя минуту, продолжалъ Дарвинъ. - Она столь же беременна, какъ, напримeръ, я. Хочешь держать со мною пари ровно на пять фунтовъ, что скручу кочергу въ вензель?" - (Мартынъ лежалъ, какъ мертвый) - "Твое молчанiе, - сказалъ Дарвинъ, - я принимаю за согласiе. Посмотримъ".

Онъ покряхтeлъ, покряхтeлъ... "Нeтъ, сегодня не могу. Деньги твои. Я заплатилъ какъ разъ пять фунтовъ за [122] твою дурацкую записку. Мы - квиты, - все въ порядкe."

Мартынъ молчалъ, только сильно забилось сердце.

"Но если, - сказалъ Дарвинъ, - ты когда-нибудь пойдешь опять въ эту скверную и дорогую кондитерскую, то знай: ты изъ университета вылетишь. Эта особа можетъ зачать отъ простого рукопожатiя, - помни это".

Дарвинъ всталъ и потянулся. "Ты не очень разговорчивъ, другъ мой. Признаюсь, ты и эта гетера мнe какъ-то испортили завтрашнiй день".

Онъ вышелъ, тихо закрывъ за собою дверь, и Мартынъ подумалъ заразъ три вещи: что страшно голоденъ, что такого второго друга не сыскать, и что этотъ другъ будетъ завтра дeлать предложенiе. Въ эту минуту онъ радостно и горячо желалъ, чтобы Соня согласилась, но эта минута прошла, и уже на другое утро, при встрeчe съ Соней на вокзалe, онъ почувствовалъ знакомую, унылую ревность (единственнымъ, довольно жалкимъ преимуществомъ передъ Дарвиномъ былъ недавнiй, виномъ запитый переходъ съ Соней на ты; въ Англiи второе лицо, вмeстe съ луконосцами, вымерло; все же Дарвинъ выпилъ тоже на брудершафтъ и весь вечеръ обращался къ ней на архаическомъ нарeчiи).

"Здравствуй, цвeтокъ", - небрежно сказала она Мартыну, намекая на его ботаническую фамилiю, и сразу, отвернувшись, стала разсказывать Дарвину о вещахъ, которыя могли бы также быть и Мартыну интересны.

"Да что же въ ней привлекательнаго? - въ тысячный разъ думалъ онъ. - Ну, ямочки, ну, блeдность... Этого мало. И глаза у нея неважные, дикарскiе, и зубы неправильные. И губы какiя-то быстрыя, мокрыя, вотъ бы ихъ остановить, [123] залeпить поцeлуемъ. И она думаетъ, что похожа на англичанку въ этомъ синемъ костюмe и безкаблучныхъ башмакахъ. Да она же, господа, совсeмъ низенькая!" Кто были эти "господа", Мартынъ не зналъ; выносить свой судъ было бы имъ мудрено, ибо, какъ только Мартынъ доводилъ себя до равнодушiя къ Сонe, онъ вдругъ замeчалъ, какая у нея изящная спина, какъ она повернула голову, и ея раскосые глаза скользили по нему быстрымъ холодкомъ, и въ ея торопливомъ говорe проходилъ подземной струей смeхъ, увлажняя снизу слова, и вдругъ проворно вырывался наружу, и она подчеркивала значенiе словъ, тряся туго-спеленутымъ зонтикомъ, который держала не за ручку, а за шелковое утолщенiе. И уныло плетясь, - то слeдомъ за ними, то сбоку, по мостовой (итти по панели рядомъ было невозможно изъ-за упругаго воздуха, окружавшаго дородство Дарвина, и мелкаго, невeрнаго, всегда виляющаго Сонинаго шага), - Мартынъ размышлялъ о томъ, что, если сложить всe тe случайные часы, которые онъ съ ней провелъ - здeсь и въ Лондонe, - вышло бы не больше полутора мeсяцевъ постояннаго общенiя, а знакомъ онъ съ нею, слава Богу, уже два года съ лишкомъ, - и вотъ уже третья - послeдняя - кембриджская зима на исходe, и онъ право не можетъ сказать, что` она за человeкъ, и любитъ ли она Дарвина, и что она подумала бы, разскажи ей Дарвинъ вчерашнюю исторiю, и сказала ли она кому-нибудь про ту безпокойную, чeмъ-то теперь восхитительную, уже совсeмъ нестыдную ночь, когда ее, дрожащую, босую, въ желтенькой пижамe, вынесла волна тишины и бережно положила къ нему на одeяло. Пришли. Соня вымыла руки у Дарвина въ спальнe и, [124] подувъ на пуховку, напудрилась. Столь къ завтраку былъ накрыть на пятерыхъ. Пригласили, конечно, Вадима, но Арчибальдъ Мунъ давно выбылъ изъ круга друзей, и было даже какъ то странно вспоминать, то онъ почитался нeкогда желаннымъ гостемъ. Пятымъ былъ некрасивый, но очень легко построенный и чуть эксцентрично одeтый блондинъ, съ носомъ пуговкой и съ тeми прекрасными, удлиненными руками, которыми иной романистъ надeляетъ людей артистическихъ. Онъ однако не былъ ни поэтомъ, ни художникомъ, а все то легкое, тонкое, порхающее, что привлекало въ немъ, равно какъ и его знанiе французскаго и итальянскаго и нeсколько не англiйскiя, но очень нарядныя манеры, Кембриджъ объяснялъ тeмъ, что его отецъ былъ флорентiйскаго происхожденiя. Тэдди, добрeйшiй, легчайшiй Тэдди, исповeдывалъ католицизмъ, любилъ Альпы и лыжи, прекрасно гребъ, игралъ въ настоящiй, старинный теннисъ, въ который игрывали короли, и, хотя умeлъ очень нeжно обходиться съ дамами, былъ до смeшного чистъ и только гораздо позже прислалъ какъ-то Мартыну письмо изъ Парижа съ такимъ извeщенiемъ: "Я вчера завелъ себe дeвку. Вполнe чистоплотную", - и, сквозь нарочитую грубость, было что-то грустное и нервное въ этой строкe, - Мартынъ вспомнилъ его неожиданные припадки меланхолiи и самобичеванiя, его любовь къ Леопарди и снeгу, и то, какъ онъ со злобой разбилъ ни въ чемъ неповинную этрусскую вазу, когда съ недостаточнымъ блескомъ выдержалъ экзаменъ.

"Прiятно зрeть, когда большой медвeдь ведетъ подручку..." [125]

И Соня докончила за Вадима, который уже давно ея не стeснялся: "...маленькую сучку", - а Тэдди, склонивъ голову на бокъ, спросилъ, что такое: "Маэкасючику", - и всe смeялись, и никто не хотeлъ ему объяснить, и онъ такъ и обращался къ Сонe: "Можно вамъ положить еще горошку, маэкасючику?" Когда же Мартынъ впослeдствiи объяснилъ ему, что это значитъ, онъ со стономъ схватился за виски и рухнулъ въ кресло.

"Ты волнуешься, волнуешься?" - спросилъ Вадимъ.

"Ерунда, - отвeтилъ Мартынъ. - Но я нынче дурно спалъ и пожалуй буду мазать. У нихъ есть трое съ интернацiональнымъ стажемъ, а у насъ только двое такихъ".

"Ненавижу футболъ", - сказалъ съ чувствомъ Тэдди. Дарвинъ его поддержалъ. Оба были итонцы, а въ Итонe своя особая игра въ мячъ, замeняющая футболъ.

XXVII.

Межъ тeмъ Мартынъ дeйствительно волновался, и немало. Онъ игралъ голкиперомъ въ первой командe своего колледжа, и, послe многихъ схватокъ, колледжъ вышелъ въ финалъ и сегодня встрeчался съ колледжемъ святого Iоанна на первенство Кембриджа. Мартынъ гордился тeмъ, что онъ, иностранецъ, попалъ въ такую команду и, за блестящую игру, произведенъ въ званiе колледжскаго "голубого", - можетъ носить, вмeсто пиджака, чудесную голубую куртку. Съ прiятнымъ удивленiемъ онъ вспоминалъ, какъ, бывало, въ Россiи, калачикомъ свернувшись въ мягкой выемкe ночи, предаваясь мечтанiю, уводившему незамeтно [126] въ сонъ, онъ видeлъ себя изумительнымъ футболистомъ. Стоило прикрыть глаза и вообразить футбольное поле, или, скажемъ, длинные, коричневые, гармониками соединенные вагоны экспресса, которымъ онъ самъ управляетъ, и постепенно душа улавливала ритмъ, блаженно успокаивалась, какъ бы очищалась и, гладкая, умащенная, соскальзывала въ забытье. Былъ это иногда не поeздъ, пущенный во всю, скользящiй между ярко-желтыхъ березовыхъ лeсовъ и далeе, черезъ иностранные города, по мостамъ надъ улицами, и затeмъ на югъ, сквозь внезапно свeтающiе туннели, и пологимъ берегомъ вдоль ослeпительнаго моря, - это былъ иногда самолетъ, гоночный автомобиль, тобоганъ, въ вихрe снeга берущiй крутой поворотъ, или просто тропинка, по которой бeжишь, бeжишь, - и Мартынъ, вспоминая, подмeчалъ нeкую особенность своей жизни: свойство мечты незамeтно осeдать и переходить въ дeйствительность, какъ прежде она переходила въ сонъ: это ему казалось залогомъ того, что и нынeшнiя его ночныя мечты, - о тайной, беззаконной экспедицiи, - вдругъ окрeпнутъ, наполнятся жизнью, какъ окрeпла и одeлась плотью греза о футбольныхъ состязанiяхъ, которой онъ бывало такъ длительно, такъ искусно наслаждался, когда, боясь дойти слишкомъ поспeшно до сладостной сути, останавливался подробно на приготовленiяхъ къ игрe: вотъ натягиваетъ чулки съ цвeтными отворотами, вотъ надeваетъ черные трусики, вотъ завязываетъ шнурки крeпкихъ буцовъ.

Онъ крякнулъ и разогнулся. Передъ каминомъ было тепло переодeваться, - это чуть сбавляло дрожь волненiя. На бeлый, съ треугольнымъ вырeзомъ, свэтеръ тeсно [127] налeзла голубая куртка. Какъ уже потрепались голкиперскiя перчатки... Ну вотъ, - готовъ. Кругомъ валялись его вещи, онъ все это подобралъ и понесъ въ спальню. По сравненiю съ тепломъ шерстяного свэтера, его голоколeннымъ ногамъ въ просторныхъ, легкихъ трусахъ было удивительно прохладно. "Уфъ! - произнесъ онъ, входя въ комнату Дарвина. - Я, кажется, быстро переодeлся". "Пошли", - сказала Соня и встала съ дивана. Тэдди посмотрeлъ на нее съ мольбой. "Прошу тысячу разъ прощенiя, - взмолился онъ, - меня ждутъ, меня ждутъ".

Онъ ушелъ. Ушелъ и Вадимъ, обeщавъ прикатить на поле попозже. "Можетъ быть, это и дeйствительно не такъ уже интересно, - сказала Соня, обращаясь къ Дарвину. - Можетъ быть, не стоитъ?" "О, нeтъ, непремeнно", - съ улыбкой отвeтилъ Дарвинъ и потрепалъ Мартына по плечу. Они пошли втроемъ по улицe, Мартынъ замeтилъ, что Соня совершенно не смотритъ на него, межъ тeмъ онъ впервые показывался ей въ футбольномъ нарядe. "Прибавимъ шагу, - сказалъ онъ. - Мы еще опоздаемъ". "Не бeда", - проговорила Соня и стала передъ витриной. "Ладно, я пойду впередъ", - сказалъ Мартынъ и, твердо стуча резиновыми шипами буцовъ, свернулъ въ переулокъ и зашагалъ по направленiю къ полю.

Народу навалило уйма, - благо и день выдался отличный, съ блeдно-голубымъ зимнимъ небомъ и бодрымъ воздухомъ. Мартынъ прошелъ въ павильонъ, и тамъ уже всe были въ сборe, и Армстронгъ, капитанъ команды, долговязый человeкъ съ подстриженными усами, застeнчиво улыбнувшись, въ сотый разъ замeтилъ Мартыну, что тотъ напрасно не носитъ наколeнниковъ. Погодя всe одиннадцать [128] человeкъ гуськомъ выбeжали изъ павильона, и Мартынъ разомъ воспринялъ то, что такъ любилъ: острый запахъ сыроватаго дерна, упругость его подъ ногой, тысячу людей на скамейкахъ, черную проплeшину въ дернe у воротъ и гулкiй звукъ, - это покикивала противная команда. Судья принесъ и положилъ на самый пупъ поля (обведенный мeловой чертой) новенькiй, свeтло-желтый мячъ. Игроки встали по мeстамъ, раздался свистокъ. И вдругъ волненiе Мартына совершенно исчезло, и, спокойно прислонившись къ штангe своихъ воротъ, онъ поглядeлъ по сторонамъ, пытаясь найти Дарвина и Соню. Игра повелась далеко, въ томъ концe поля, и можно было наслаждаться холодомъ, матовой зеленью, говоромъ людей, стоявшихъ тотчасъ за сeткой воротъ, и гордымъ чувствомъ, что отроческая мечта сбылась, что вонъ тотъ рыжiй, главарь противниковъ, такъ восхитительно точно принимающiй и передающiй мячъ, недавно игралъ противъ Шотландiи, и что среди толпы есть кое-кто, для кого стоитъ постараться. Въ дeтскiе годы сонъ обычно наступалъ какъ разъ въ эти минуты начала игры, ибо Мартынъ такъ увлекался подробностями предисловiя, что до главнаго не успeвалъ дойти и забывался. Такъ онъ длилъ наслажденiе, откладывая на другую, менeе сонную, ночь самую игру, - быструю, яркую, - и вотъ, топотъ ногъ близится, вотъ уже слышно храпящее дыханiе бeгущихъ, вотъ выбился рыжiй и несется, вздрагивая кокомъ, и вотъ - отъ удара его баснословнаго носка мячъ со свистомъ низко метнулся въ уголокъ воротъ, - голкиперъ, упавъ, какъ подкошенный, успeлъ задержать эту молнiю, и вотъ уже мячъ въ его рукахъ, и, увильнувъ отъ противниковъ, Мартынъ [129] всей силою ляжки и икры послалъ мячъ звучной параболой вдаль, подъ раскатъ рукоплесканiй. Во время короткаго перерыва игроки валялись на травe, сося лимоны, и, когда затeмъ стороны перемeнились воротами, Мартынъ съ новаго мeста опять высматривалъ Соню. Впрочемъ, нельзя было особенно глазeть, - игра сразу пошла жаркая, и ему все время приходилось дeлать стойку въ ожиданiи атаки. Нeсколько разъ онъ ловилъ, согнувшись вдвое, пушечное ядро, нeсколько разъ взлеталъ, отражая его кулакомъ, и сохранилъ дeвственность своихъ воротъ до конца игры, счастливо улыбнувшись, когда, за секунду до свистка, голкиперъ противниковъ выронилъ скользкiй мячъ, который Армстронгъ тотчасъ и залeпилъ въ ворота.

Все кончилось, публика затопила поле, никакъ нельзя было найти Соню и Дарвина. Уже за трибунами онъ нагналъ Вадима, который, въ тeснотe пeшихъ, тихо eхалъ на велосипедe, осторожно повиливая и дудя губами. "Давно драпу дали, - отвeтилъ онъ на вопросъ Мартына, - сразу послe хафтайма, и, знаешь, у мамки -" - тутъ слeдовало что-то смeшное, чего, впрочемъ, Мартынъ не дослушалъ, такъ какъ, густо тарахтя, протиснулся одинъ изъ игроковъ, Фильпотъ, на красной мотоциклеткe и предложилъ его подвезти. Мартынъ сeлъ сзади, и Фильпотъ нажалъ акселераторъ. "Вотъ я и напрасно удержалъ тотъ, послeднiй, подъ самую перекладину, - она все равно не видeла", - думалъ Мартынъ, морщась отъ пестраго вeтра. Ему сдeлалось тяжело и горько, и, когда онъ на перекресткe слeзъ и направился къ себe, онъ съ отвращенiемъ прожвакалъ вчерашнiй день, коварство Розы, и стало еще [130] обиднeе. "Вeроятно гдe-нибудь чай пьютъ", - пробормоталъ онъ, но на всякiй случай заглянулъ въ комнату Дарвина. На кушеткe лежала Соня, и въ то мгновенiе, какъ Мартынъ вошелъ, она сдeлала быстрый жестъ, ловя въ горсть пролетавшую моль. "А Дарвинъ?" - спросилъ Мартынъ. "Живъ, пошелъ за пирожными", - отвeтила она, недоброжелательно слeдя глазами за непойманной, бeлесой точкой. "Вы напрасно не дождались конца, - проговорилъ Мартынъ и опустился въ бездонное кресло. - Мы выиграли. Одинъ на ноль". "Тебe хорошо бы вымыться, - замeтила она. - Посмотри на свои колeни. Ужасъ. И наслeдилъ чeмъ-то черненькимъ". "Ладно. Дай отсапать". Онъ нeсколько разъ глубоко вздохнулъ и, охая, всталъ. "Постой, - сказала Соня. - Это ты долженъ послушать, - просто уморительно. Онъ только-что мнe предложилъ руку и сердце. Вотъ я чувствовала, что это должно произойти: зрeлъ, зрeлъ и лопнулъ". Она потянулась и темно взглянула на Мартына, который сидeлъ высоко поднявъ брови. "Умное у тебя личико", - сказала она и, отвернувшись, продолжала: "Просто не понимаю, на что онъ расчитывалъ. Милeйшiй и все такое, - но вeдь это дубъ, англiйскiй дубъ, - я бы черезъ недeлю померла бы съ тоски. Вотъ она опять летаетъ, голубушка". Мартынъ прочистилъ горло и сказалъ: "Я тебe не вeрю. Я знаю, что ты согласилась". "Съ ума сошелъ! - крикнула Соня, подскочивъ на мeстe и хлопнувъ обeими ладонями по кушеткe. - Ну какъ ты себe можешь это представить?" "Дарвинъ - умный, тонкiй, - вовсе не дубъ", - напряженно сказалъ Мартынъ. Она опять хлопнула. "Но вeдь это не настоящiй человeкъ, - какъ ты не понимаешь, балда! [131] Ну, право же, это даже оскорбительно. Онъ не человeкъ, а нарочно. Никакого нутра и масса юмора, - и это очень хорошо для бала, - но такъ, надолго, - отъ юмора на стeнку полeзешь". "Онъ писатель, отъ него знатоки безъ ума", - тихо, съ трудомъ, проговорилъ Мартынъ и подумалъ, что теперь его долгъ исполненъ, довольно ее уговаривать, есть предeлъ и благородству. "Да-да, вотъ именно, - только для знатоковъ. Очень мило, очень хорошо, но все такъ поверхностно, такъ благополучно, такъ..." Тутъ Мартынъ почувствовалъ, какъ, прорвавъ шлюзы, хлынула сiяющая волна, онъ вспомнилъ, какъ превосходно игралъ только-что, вспомнилъ, что съ Розой все улажено, что вечеромъ банкетъ въ клубe, что онъ здоровъ, силенъ, что завтра, послeзавтра и еще много, много дней - жизнь, биткомъ набитая всякимъ счастьемъ, и все это налетeло сразу, закружило его, и онъ, разсмeявшись, схватилъ Соню въ охапку, вмeстe съ подушкой, за которую она уцeпилась, и сталъ ее цeловать въ мокрые зубы, въ глаза, въ холодный носъ, и она брыкалась, и ея черные, пахнущiе фiалкой, волосы лeзли ему въ ротъ, и, наконецъ, онъ уронилъ ее съ громкимъ смeхомъ на диванъ, и дверь открылась, показалась сперва нога, нагруженный свертками вошелъ Дарвинъ, попытался ногой же дверь закрыть, но уронилъ бумажный мeшокъ, изъ котораго высыпались меренги. "Мартынъ швыряется подушками, - жалобнымъ, запыхавшимся голосомъ сказала Соня. - Подумаешь, - одинъ: ноль, - нечего ужъ такъ бeситься". [132]

XXVIII.

А на другой день и у Мартына и у Дарвина было съ утра тридцать восемь подмышечной температуры, - ломота, сухость въ горлe, звонъ въ ушахъ, - всe признаки сильнeйшей инфлуэнцы. И, какъ ни было прiятно думать, что передаточной инстанцiей послужила вeроятно Соня, - оба чувствовали себя отвратительно, и Дарвинъ, который ни за что не хотeлъ оставаться въ постели, выглядeлъ въ своемъ цвeтистомъ халатe тяжеловeсомъ-боксеромъ, краснымъ и встрепаннымъ послe долгаго боя, и Вадимъ, героически презирая заразу, носилъ лeкарства, а Мартынъ, накрывшись поверхъ одeяла пледомъ и зимнимъ пальто, мало, впрочемъ, сбавляющими ознобъ, лежалъ въ постели съ сердитымъ выраженiемъ на лицe и во всякомъ узорe, во всякомъ соотношенiи между любыми предметами въ комнатe, тeнями, пятнами, видeлъ человeческiй профиль, - тутъ были кувшинныя рыла, и бурбонскiе носы, и толстогубые негры, - неизвeстно почему лихорадка всегда такъ усердно занимается рисованiемъ довольно плоскихъ карикатуръ. Онъ засыпалъ, - и сразу танцовалъ фокстротъ со скелетомъ, который во время танца начиналъ развинчиваться, терять кости, ихъ слeдовало подхватить, попридержать, хотя бы до конца танца; а не то - начинался безобразный экзаменъ, вовсе непохожiй на тотъ, который, спустя нeсколько мeсяцевъ, въ маe, дeйствительно пришлось Мартыну держать. Тамъ, во снe, [133] предлагались чудовищныя задачи съ большими желeзными иксами, завернутыми въ вату, а тутъ, на яву, въ просторномъ залe, косо пересeченномъ пыльнымъ лучомъ, студенты-филологи въ черныхъ плащахъ отмахивали по три сочиненiя въ часъ, и Мартынъ, посматривая на стeнные часы, крупнымъ, круглымъ своимъ почеркомъ писалъ объ опричникахъ, о Баратынскомъ, о петровскихъ реформахъ, о Лорисъ-Меликовe...

Кембриджское житье подходило къ концу, и какимъ то сiяющимъ апофеозомъ показались послeднiе дни, когда, въ ожиданiи результатовъ экзаменовъ, можно было съ утра до вечера валандаться, грeться на солнцe, томно плыть, лежа на подушкахъ, внизъ по рeкe, подъ величавымъ покровительствомъ розовыхъ каштановъ. Весной Соня съ семьей переселилась въ Берлинъ, гдe Зилановъ затeялъ еженедeльную газету, и теперь Мартынъ, лежа навзничь подъ тихо проходившими вeтвями, вспоминалъ послeднюю свою поeздку въ Лондонъ. Дарвинъ поeхать не пожелалъ, лeниво попросилъ передать Сонe привeтъ и, помахавъ въ воздухe пальцами, погрузился опять въ книгу. Когда Мартынъ прибылъ, въ домe у Зилановыхъ былъ тотъ печальный кавардакъ, который такъ ненавидятъ пожилыя, домовитыя собаки, толстыя таксы, напримeръ. Горничная и вихрастый малый съ папироской за ухомъ несли внизъ по лeстницe сундукъ. Заплаканная Ирина сидeла въ гостиной, кусая ногти и неизвeстно о чемъ думая. Въ одной изъ спаленъ разбили что-то стеклянное, и сразу въ отвeтъ зазвонилъ въ кабинетe телефонъ, но никто не подошелъ. Въ столовой покорно ждала тарелка, прикрытая другой, а что тамъ была за пища - неизвeстно. [134] Откуда-то прieхалъ Зилановъ, въ черномъ пальто несмотря на теплынь, и, какъ ни въ чемъ не бывало, сeлъ въ кабинетe писать. Ему, кочевнику, было, вeроятно, совершенно все равно, что черезъ часъ надобно eхать на вокзалъ, и что въ углу торчитъ еще незаколоченный ящикъ съ книгами, - такъ сидeлъ онъ и ровно писалъ, на сквознякe, среди какихъ-то стружекъ и смятыхъ газетныхъ листовъ. Соня стояла посреди своей комнаты и, прижимая ладони къ вискамъ, сердито переводила взглядъ съ большого пакета на уже вполнe сытый чемоданъ. Мартынъ сидeлъ на низкомъ подоконникe и курилъ. Нeсколько разъ входили то Ольга Павловна, то ея сестра, искали чего-то и, не найдя, уходили. "Ты рада eхать въ Берлинъ?" - уныло спросилъ Мартынъ, глядя на свою папиросу, на пепельный наростъ, схожiй съ сeдой хвоей, въ которой сквозитъ зловeщiй закатъ. "Безъ. Разъ. Лично", - сказала Соня, прикидывая въ умe, закроется ли чемоданъ. "Соня", - сказалъ Мартынъ черезъ минуту. "А? Что?" - очнулась она и вдругъ быстро завозилась, расчитывая взять чемоданъ врасплохъ, натискомъ. "Соня, - сказалъ Мартынъ, - неужели - ". Вошла Ольга Павловна, посмотрeла въ уголъ и, кому-то въ коридорe отвeчая отрицательно, торопливо ушла, не прикрывъ двери. "Неужели, - сказалъ Мартынъ, - мы больше никогда не увидимся?" "Всe подъ Богомъ ходимъ", - отвeтила Соня разсeянно. "Соня", - началъ опять Мартынъ. Она посмотрeла на него и не то поморщилась, не то улыбнулась. "Знаешь, онъ мнe отослалъ всe письма, всe фотографiи, - все. Комикъ. Могъ бы эти письма оставить. Я ихъ полчаса рвала и спускала, теперь тамъ испорчено". "Ты съ нимъ поступила [135] дурно, - хмуро проговорилъ Мартынъ. - Нельзя было подавать надежду и потомъ отказать". "Что за тонъ, что за тонъ! - съ легкимъ взвизгомъ крикнула Соня. - На что надежду? Какъ ты смeешь говорить о надеждe? Вeдь это пошлость, мерзость. Ахъ, вообще - отстань отъ меня! Лучше-ка сядь на этотъ чемоданъ", - добавила она нотой ниже. Мартынъ сeлъ и напыжился. "Не закроется, - сказалъ онъ хрипло. - И я не знаю, почему ты приходишь въ такой ражъ. Я просто хочу сказать" - Тутъ что-то неохотно щелкнуло, и, не давъ чемодану опомниться, Соня повернула въ замкe ключикъ. "Теперь все хорошо, - сказала она. - Поди сюда, Мартынъ. Поговоримъ по душамъ". Въ комнату заглянулъ Зилановъ. "Гдe мама? - спросилъ онъ. - Я вeдь просилъ оставить мой столъ въ покоe. Теперь исчезла пепельница, тамъ было двe почтовыхъ марки". Когда онъ ушелъ, Мартынъ взялъ Сонину руку въ свои, сжалъ ее между ладонями, тяжко вздохнулъ. "Ты все-таки очень хорошiй, - сказала Соня. - Мы будемъ переписываться, и ты можетъ быть когда-нибудь прieдешь въ Берлинъ, а не то - въ Россiи встрeтимся, будетъ очень весело". Мартынъ качалъ головой и чувствовалъ, какъ накипаютъ слезы. Соня выдернула руку. "Ну, если хочешь кукситься, - сказала она недовольно, - пожалуйста, сколько угодно". "Ахъ, Соня", - проговорилъ онъ сокрушенно. "Да чего же ты отъ меня, собственно, хочешь? - спросила она щурясь. - Скажи мнe, пожалуйста, чего ты отъ меня хочешь?" Мартынъ, отвернувъ голову, пожалъ плечами.

"Слушай, - сказала она - надо итти внизъ, надо eхать, меня злитъ, что ты такой надутый. Неужели нельзя все [136] просто?" "Ты въ Берлинe выйдешь замужъ", - безнадежно пробормоталъ Мартынъ. Влетeла горничная, забрала чемоданъ. За ней появилась Ольга Павловна, уже въ шляпe. "Пора, пора, - сказала она. - Ты все здeсь взяла, ничего не оставила? Это ужасъ, - обратилась она къ Мартыну, - мы думали спокойно завтра eхать..." Она исчезла, но ея голосъ въ коридорe нeкоторое время еще объяснялъ кому-то о неотложныхъ дeлахъ мужа, и Мартыну стало такъ пронзительно, такъ невыразимо грустно отъ всей этой кутерьмы, безалаберности, что захотeлось скорeе ужъ спровадить, сбыть Соню и вернуться въ Кембриджъ, къ лeнивому солнцу.

Соня улыбнулась, взяла его за щеки и поцeловала въ переносицу. "Не знаю, можетъ быть", - прошептала она и, быстро вывернувшись изъ метнувшихся Мартыновыхъ рукъ, подняла палецъ. "Тубо", - сказала она, а потомъ сдeлала круглые глаза, такъ какъ снизу вдругъ донеслись ужасныя, невозможныя, потрясавшiя весь домъ рыданiя. "Пойдемъ, пойдемъ, - заторопилась Соня. - Я не понимаю, почему этой бeдняжкe такъ не хочется отсюда уeзжать. Перестань, чортъ возьми, оставь мою руку!"

Внизу у лeстницы билась, рыдая, Ирина, цeплялась за балюстраду. Елена Павловна тихо ее уговаривала, - "Ира, Ирочка", - а Михаилъ Платоновичъ, употребляя уже не разъ испытанное средство, вынулъ платокъ, быстро сдeлалъ толстый узелъ съ длиннымъ ушкомъ, надeлъ платокъ на руку, и, вертя ею, показалъ человeчка въ ночной рубашкe и колпакe, уютно укладывающагося спать.

На вокзалe она расплакалась опять, но уже тише, безнадежнeе. Мартынъ сунулъ ей коробку конфетъ, предназначенную, [137] собственно говоря, Сонe. Зилановъ, какъ только усeлся, развернулъ газету. Ольга и Елена Павловны считали глазами чемоданы. Съ грохотомъ стали захлопываться дверцы; поeздъ тронулся. Соня высунулась въ окно, облокотясь на спущенную раму, и Мартынъ нeсколько мгновенiй шелъ рядомъ съ вагономъ, а потомъ отсталъ, и уже сильно уменьшившаяся Соня послала ему воздушный поцeлуй, и Мартынъ споткнулся о какой-то ящикъ.

"Ну вотъ - уeхали", - сказалъ онъ со вздохомъ и почувствовалъ облегченiе. Онъ перебрался на другой вокзалъ, купилъ свeжiй номеръ юмористическаго журнала съ носастымъ, крутогорбымъ Петрушкой на обложкe, а когда все было высосано изъ журнала, засмотрeлся на нeжные луга, проплывавшiе мимо. "Моя прелесть, моя прелесть", - произнесъ онъ нeсколько разъ и, глядя сквозь горячую слезу на зелень, вообразилъ, какъ, послe многихъ приключенiй, попадетъ въ Берлинъ, явится къ Сонe, будетъ, какъ, Отелло, разсказывать, разсказывать... "Да, такъ дальше нельзя, - сказалъ онъ, пальцемъ потирая вeко и напрягая надгубье, - нельзя, нельзя. Больше активности". Прикрывъ глаза, удобно вдвинувшись въ уголъ, онъ принялся готовиться къ опасной экспедицiи, изучалъ карту, никто не зналъ, что онъ собирается сдeлать, зналъ, пожалуй, только Дарвинъ, прощай, прощай, ни пуха, ни пера, отходитъ поeздъ на сeверъ, - и на этихъ приготовленiяхъ онъ заснулъ, какъ прежде засыпалъ, надeвая въ мечтe футбольные доспeхи. Было темно, когда онъ прибылъ въ Кембриджъ. Дарвинъ читалъ все ту же книгу и, какъ левъ, зeвнулъ, когда онъ къ нему вошелъ. И тутъ Мартынъ поддался маленькому озорному соблазну, - за что [138] впослeдствiи поплатился. Онъ съ нарочитой задумчивой улыбкой уставился въ уголъ, и Дарвинъ, неторопливо доканчивая зeвокъ, посмотрeлъ на него съ любопытствомъ. "Я счастливeйшiй человeкъ въ мiрe, - тихо и проникновенно сказалъ Мартынъ. - Ахъ, если бъ можно было все разсказать". Онъ, впрочемъ, не лгалъ: давеча въ вагонe, когда онъ заснулъ, ему привидeлся сонъ, выросшiй изъ двухъ-трехъ Сониныхъ словъ, - она прижимала его голову къ своему гладкому плечу, наклонялась, щекоча губами, говорила что-то придушенно-тепло и нeжно, и теперь было трудно отдeлить сонъ отъ яви. "Что жъ, очень радъ за тебя", - сказалъ Дарвинъ. Мартыну вдругъ сдeлалось неловко, и онъ, посвистывая, пошелъ спать. Черезъ недeлю онъ получилъ открытку съ видомъ Бранденбургскихъ воротъ и долго разбиралъ паукообразный Сонинъ почеркъ, тщетно пытаясь найти скрытый смыслъ въ незначительныхъ словахъ.

И вотъ, плывя по рeкe подъ низкими цвeтущими вeтвями, Мартынъ вспоминалъ, провeрялъ, испытывалъ разными кислотами послeднюю встрeчу съ ней, - прiятная, хотя не очень плодотворная работа. Было жарко, сквозь закрытыя вeки солнце проникало томнымъ клубничнымъ румянцемъ, слышенъ былъ сдержанный плескъ воды и далекая нeжная музыка плывущихъ грамофоновъ. Погодя Мартынъ открылъ глаза и въ потокe солнца увидeлъ Дарвина, лежащаго въ подушкахъ напротивъ, въ такихъ же бeлыхъ фланелевыхъ штанахъ и открытой рубашкe, какъ и онъ. На ютe этой плотоподобной шлюпки съ плоскимъ, неглубокимъ днищемъ и тупымъ носомъ стоялъ Вадимъ и налегалъ на упорный шестъ. Потрескавшiяся бальныя [139] туфли сверкали отъ брызгъ, на остромъ лицe было внимательное выраженiе, - онъ любилъ воду, онъ священнодeйствовалъ, искусно, плавно орудуя шестомъ, вынимая его изъ воды ритмическими перехватами и снова на него налегая. Шлюпка скользила между цвeтущихъ береговъ; въ прозрачно-зеленоватой водe отражались то каштаны, то млечные кусты ежевики; иногда падалъ лепестокъ, и было видно въ водe, какъ изъ глубины спeшитъ къ нему навстрeчу отраженiе, и вотъ - сошлись. Мимо, лeниво и безмолвно, если не считать воркотни грамофоновъ, проплывали такiя же плоскiя шлюпки, а изрeдка байдарка или пирога со вздернутымъ носомъ. Мартынъ замeтилъ впереди открытый цвeтной зонтикъ, который колесомъ вращался то вправо, то влeво, но отъ женщины, тихо вращавшей его, ничего не было видно, кромe руки - почему-то въ бeлой перчаткe. На кормe стоялъ молодой человeкъ въ очкахъ и очень неумeло дeйствовалъ шестомъ, такъ что шлюпка виляла, и Вадимъ кипeлъ презрeнiемъ и не зналъ, съ какой стороны ее перегнать. На первой же излучинe она неуклонно пошла на берегъ, при чемъ выпуклый зонтикъ обернулся въ профиль, и Мартынъ узналъ Розу. "Посмотри, какъ забавно", - сказалъ онъ, и Дарвинъ, не мeняя положенiя толстыхъ заломленныхъ рукъ, посмотрeлъ по направленiю его взгляда. "Запрещаю съ ней здороваться", - сказалъ онъ спокойно. Мартынъ улыбнулся: "Нeтъ-нeтъ, непремeнно". "Если ты это сдeлаешь, - протяжно проговорилъ Дарвинъ, - я отшибу тебe голову". Было что-то странное въ его глазахъ, и Мартыну сдeлалось не по себe; но именно потому, что онъ разслышалъ въ словахъ Дарвина нешуточную угрозу и испугался ея, Мартынъ, [140] проплывая мимо застрявшей въ кустахъ шлюпки, крикнулъ: "Алло, алло, Роза!" И она молча улыбнулась, сiяя глазами и вертя зонтикомъ, и молодой человeкъ въ очкахъ уронилъ со шлепкомъ шестъ въ воду, и въ слeдующее мгновенiе поворотъ ихъ закрылъ, и Мартынъ опять закинулъ голову и сталъ смотрeть въ небо. Черезъ нeсколько минутъ молчаливаго скольженiя вдругъ раздался голосъ Дарвина: "Здорово, Джонъ, - рявкнулъ онъ. - Подплывай сюда!"

Джонъ осклабился и затабанилъ. Этотъ чернобровый, ежомъ остриженный толстякъ былъ даровитымъ математикомъ и недавно получилъ за одну изъ своихъ работъ стипендiю. Онъ глубоко сидeлъ въ пирогe, двигая вдоль самаго борта блестящимъ гребкомъ. "Вотъ что, Джонъ, - сказалъ Дарвинъ. - Тутъ меня вызвали на драку, такъ что будь свидeтелемъ. Мы выберемъ мeсто потише и пристанемъ". "Ладно, - отвeтилъ Джонъ, не выказавъ никакого удивленiя, и, плывя рядомъ, сталъ длинно разсказывать о студентe, недавно купившемъ гидропланъ и немедленно разбившемъ его при попыткe подняться вотъ съ этой узкой рeки. Мартынъ лежалъ въ подушкахъ, не шевелясь. Знакомая дрожь и слабость въ ногахъ. Быть можетъ Дарвинъ все-таки шутитъ. Съ чего бы ему такъ взъерепениться?

Вадимъ, поглощенный навигаторскимъ таинствомъ, ничего повидимому не слышалъ. Послe трехъ-четырехъ поворотовъ Дарвинъ попросилъ его пристать. Уже близился вечеръ. Рeка въ этомъ мeстe была пустынна. Вадимъ направилъ шлюпку на зеленый мысокъ, выдававшiйся изъ-подъ навeса листвы. Мягко стукнулись. [141]

XXIX.

Дарвинъ первый выскочилъ на берегъ и помогъ Вадиму причалиться. Мартынъ потянулся, неторопясь встала, вышелъ тоже. "Я вчера началъ читать Чехова, - сказалъ ему Джонъ, шевеля бровями. - Очень благодарю васъ за совeтъ. Милый, человeческiй писатель". "О, еще бы", - отвeтилъ Мартынъ и быстро подумалъ: "Неужто и впрямь будетъ драка?"

"Ну вотъ, - сказалъ Дарвинъ подойдя. - Теперь можно приступить; если пройти сквозь эти кусты, мы выйдемъ на поляну. Съ рeки ничего не будетъ видно".

Вадимъ только теперь понялъ, что затeвается. "Мамка тебя убьетъ", - сказалъ онъ по-русски Мартыну. "Пустяки, - отвeтилъ Мартынъ. - Я боксую не хуже его". "Не надо бокса, - лихорадочно шепнулъ Вадимъ. - Дай ему сразу ногой", - и онъ опредeлилъ, куда именно. Стоялъ онъ за Мартына только изъ любви къ отечеству.

Полянка, окруженная орeшникомъ, оказалась ровной, бархатной. Дарвинъ засучилъ рукава, но, подумавши, развернулъ ихъ опять и снялъ рубашку: освeтилось крупное розовое тeло съ мускулистымъ лоскомъ на плечахъ и съ дорожкой золотистыхъ волосъ посрединe широкой груди. Онъ покрeпче затянулъ ремень пояса и вдругъ заулыбался. "Все это шутка", - радостно подумалъ Мартынъ, но, на всякiй случай, тоже обнажилъ торсъ: кожа у него была болeе кремоваго оттeнка съ многочисленными [142] родинками, какъ часто бываетъ у русскихъ. По сравненiю съ Дарвиномъ онъ казался болeе поджарымъ, хотя былъ плотенъ и плечистъ. Онъ снялъ черезъ голову крестъ, загребъ въ ладонь цeпочку, и эту горсточку текучаго золота сунулъ въ карманъ. Вечернее солнце обдавало тепломъ лопатки.

"Вы какъ хотите, - съ перерывами?" - спросилъ Джонъ, удобно растянувшись на травe. Дарвинъ вопросительно взглянулъ на Мартына, который стоялъ, сложивъ руки на груди и разставя ноги. "Мнe все равно", - замeтилъ Мартынъ, а въ мысляхъ пронеслось: "Нeтъ, повидимому драка будетъ, - это ужасно..." Кругомъ да около безпокойно слонялся Вадимъ, заложивъ руки въ карманы, посапывалъ, смущенно ухмылялся, а потомъ сeлъ по-турецки рядомъ съ Джономъ. Джонъ вынулъ часы. "Имъ все-таки не слeдуетъ дать больше пяти минутъ, - правда, Вадимъ?" Вадимъ растерянно закивалъ. "Ну-съ, можете начать", - сказалъ Джонъ.

Дарвинъ и Мартынъ, мгновенно сжавъ кулаки, подняли согнутыя въ локтяхъ руки (правая заслоняетъ животъ, лeвая ходитъ поршнемъ) и принялись упруго и живо переступать на напряженныхъ ногахъ, словно потанцовывая. Въ эту минуту Мартыну еще казалось невозможнымъ ударить Дарвина въ лицо, въ это большое, гладко-выбритое, доброе лицо съ мягкими морщинками у рта; но когда кулакъ Дарвина вдругъ вылетeлъ и Мартына треснулъ по челюсти, все измeнилось: пропалъ страхъ, стало на душe хорошо, свeтло, а звонъ въ головe отъ встряски пeлъ о Сонe, - настоящей виновницe поединка. Увильнувъ отъ новаго выпада, онъ хватилъ Дарвина по его доброму лицу, [143] во время нырнулъ (стремительная рука Дарвина метеоромъ пронеслась надъ самымъ теменемъ) и хотeлъ двинуть еще разъ снизу вверхъ, но промахнулся и получилъ самъ въ глазъ такой черный и звeздный ударъ, что пошатнулся и уже не могъ отклониться отъ пяти-шести кулаковъ, летавшихъ вокругъ его головы, но самый опасный изъ нихъ ему все же удалось пропустить черезъ плечо: нагнувшись, онъ обманулъ Дарвина проворнымъ маневромъ и со всей силы хряпнулъ его по мокрому, твердому отъ зубовъ рту, - и тутъ же самъ екнулъ, почувствовавъ, словно налетeлъ животомъ на торчащiй конецъ желeзнаго бруса. Оба отскочили другъ отъ друга и пошли опять кружить, и у Дарвина изъ угла рта текла красная струйка, и онъ дважды сплюнулъ. Схватились снова. Джонъ, задумчиво покуривая трубку, мысленно противопоставлялъ опытность Дарвина быстротe Мартына и думалъ, что, пожалуй, въ рингe онъ, выбирая между этими двумя тяжеловeсами, отдалъ бы предпочтенiе старшему. У Мартына лeвый глазъ закрылся и уже распухъ, и оба бойца были мокрые и лоснящiеся, въ красноватыхъ пятнахъ. Вадимъ межъ тeмъ разошелся, что-то азартно кричалъ, Джонъ на него шикалъ. Бабахъ въ ухо: Мартынъ не удержался на ногахъ, и, пока онъ валился, Дарвинъ успeлъ его еще разъ хватить, и Мартынъ сильно сeлъ на траву, ушибивъ копчикъ, но тотчасъ вспрянулъ и налетeлъ. Несмотря на боль въ головe, на глухоту, на багровый туманъ въ глазахъ, Мартыну казалось, что онъ причиняетъ Дарвину больше увeчiй, чeмъ тотъ ему, но Джонъ, знатокъ бокса, уже ясно видeлъ, что Дарвинъ только входитъ во вкусъ, еще немножко, и младшiй будетъ уложенъ. Мартынъ, однако, [144] чудомъ выдержалъ рeшительный напоръ Дарвина, состоявшiй изъ звучныхъ заушинъ, кои зовутся раскатихами, и успeлъ еще разъ брякнуть его по рту, а случайно коснувшись своихъ бeлыхъ штановъ, оставилъ на нихъ красный отпечатокъ. Онъ дышалъ съ присвистомъ, мало уже соображалъ, и то, что было передъ нимъ, называлось уже не Дарвинъ, - и вообще не носило человeческаго имени, - а было только розовой, скользкой, быстроходной громадой, по которой слeдовало шмякать изъ послeднихъ силъ. Ему удалось очень плотно и ладно ударить куда-то, - куда - онъ не видeлъ, - но тотчасъ множество кулаковъ, справа, слeва, куда ни сунься, продолжало его обрабатывать, онъ упрямо искалъ въ этомъ вихрe брешь, нашелъ, забарабанилъ по какой-то чмокающей мякинe, почувствовалъ вдругъ, что у самого отлетаетъ голова, и, поскользнувшись, повисъ на Дарвинe, зажимая сдвинутыми локтями его мокрыя, горячiя руки. "Время!" - донесся вдругъ изъ отдаленныхъ пространствъ голосъ Джона, и бойцы расцeпились, Мартынъ рухнулъ на мураву, Дарвинъ, улыбаясь окровавленнымъ ртомъ, присeлъ рядомъ, нeжно перекинулъ руку черезъ его плечо, и оба замерли, склонивъ головы и тяжело дыша.

"Надо вамъ обмыться", - сказалъ Джонъ, а Вадимъ, съ опаской подойдя, сталъ разглядывать ихъ разбитыя лица. "Ты можешь встать?" - съ участiемъ спросилъ Дарвинъ; Мартынъ кивнулъ и, опираясь на него, выпрямился, и они въ обнимку направились къ рeкe; Джонъ похлопалъ ихъ по холоднымъ голымъ спинамъ; Вадимъ пошелъ впередъ, отыскалъ укромный затончикъ; Дарвинъ помогъ Мартыну хорошенько обмыть лицо и торсъ, а потомъ Мартынъ [145] сдeлалъ для него тоже, - и оба тихо и участливо спрашивали другъ у друга, гдe болитъ, не жжетъ ли вода.

XXX.

Сумерки уже переходили въ ночь, щелкали соловьи, дымные луга и темный прибрежный кустарникъ дышалъ сыростью. Джонъ въ своей черной пирогe исчезъ въ туманe рeки. Вадимъ, опять стоя на ютe, призрачно бeлeясь во мракe, безмолвно, съ лунатической плавностью, погружалъ свой призрачный шестъ. Мартынъ и Дарвинъ лежали рядомъ на подушкахъ, размаянные, томные, опухшiе, и глядeли тремя глазами на небо, по которому изрeдка проходила темная вeтвь. И это небо, и вeтвь, и едва плещущая вода, и фигура Вадима, таинственно облагороженнаго любовью къ плаванiю, и цвeтные огни бумажныхъ фонарей на носахъ встрeчныхъ шлюпокъ, и мысль, что на-дняхъ конецъ Кембриджу, что въ послeднiй разъ, быть можетъ, они втроемъ скользятъ по узкой туманной рeкe, - все это для Мартына сливалось во что-то удивительное, очаровательное, а свинцовая боль въ головe и ломота въ плечахъ тоже казались ему возвышеннаго, романтическаго свойства: ибо такъ плылъ раненый Тристанъ самъ другъ съ арфой.

Еще одна послeдняя излучина, и вотъ - берегъ. Берегъ, къ которому Мартынъ присталъ, былъ очень хорошъ, ярокъ, разнообразенъ. Онъ зналъ, однако, что, напримeръ, дядя Генрихъ твердо увeренъ, что эти три года плаванiя по кембриджскимъ водамъ пропали даромъ, [146] оттого что Мартынъ побаловался филологической прогулкой, не Богъ вeсть какой дальней, вмeсто того, чтобы изучить плодоносную профессiю. Мартынъ же по совeсти не понималъ, чeмъ знатокъ русской словесности хуже инженера путей сообщенiя или купца. Оказалось, что въ звeринцe у дяди Генриха, - а звeринецъ есть у каждаго, - имeлся, между прочимъ, и тотъ звeрекъ, который по-французски зовется "чернымъ", и этимъ чернымъ звeрькомъ былъ для дяди Генриха: двадцатый вeкъ. Мартына это удивило, ибо ему казалось, что лучшаго времени, чeмъ то, въ которое онъ живетъ, прямо себe не представишь. Такого блеска, такой отваги, такихъ замысловъ не было ни у одной эпохи. Все то, что искрилось въ прежнихъ вeкахъ, - страсть къ изслeдованiю невeдомыхъ земель, дерзкiе опыты, подвиги любознательныхъ людей, которые слeпли или разлетались на мелкiя части, героическiе заговоры, борьба одного противъ многихъ, - все это проявлялось теперь съ небывалой силой. То, что человeкъ, проигравшiй на биржe миллiонъ, хладнокровно кончалъ съ собой, столь же поражало воображенiе Мартына, какъ, скажемъ, вольная смерть полководца, павшаго грудью на мечъ. Автомобильная реклама, ярко алeющая въ дикомъ и живописномъ ущельe, на совершенно недоступномъ мeстe альпiйской скалы, восхищала его до слезъ. Услужливость, ласковость очень сложныхъ и очень простыхъ машинъ, какъ, напримeръ, тракторъ или линотипъ, приводили его къ мысли, что добро въ человeчествe такъ заразительно, что передается металлу. Когда надъ городомъ, изумительно высоко въ голубомъ небe, аэропланъ величиной съ комарика выпускалъ нeжныя, молочно-бeлыя [147] буквы во сто кратъ больше него самого, повторяя въ божественныхъ размeрахъ росчеркъ фирмы, Мартынъ проникался ощущенiемъ чуда. А дядя Генрихъ, подкармливая своего чернаго звeрька, съ ужасомъ и отвращенiемъ говорилъ о закатe Европы, о послeвоенной усталости, о нашемъ слишкомъ трезвомъ, слишкомъ практическомъ вeкe, о нашествiи мертвыхъ машинъ; въ его представленiи была какая-то дьявольская связь между фокстротомъ, небоскребами, дамскими модами и коктейлями. Кромe того, дядe Генриху казалось, что онъ живетъ въ эпоху страшной спeшки, и было особенно смeшно, когда онъ объ этой спeшкe бесeдовалъ въ лeтнiй день, на краю горной дороги, съ аббатомъ, - межъ тeмъ, какъ тихо плыли облака, и старая, розовая аббатова лошадь, со звономъ отряхиваясь отъ мухъ, моргая бeлыми рeсницами, опускала голову полнымъ невыразимой прелести движенiемъ и сочно похрустывала придорожной травой, вздрагивая кожей и переставляя изрeдка копыто, и, если разговоръ о безумной спeшкe нашихъ дней, о власти доллара, объ аргентинцахъ, соблазнившихъ всeхъ дeвушекъ въ Швейцарiи, слишкомъ затягивался, а наиболeе нeжные стебли уже оказывались въ данномъ мeстe съeденными, она слегка подвигалась впередъ, при чемъ со скрипомъ поворачивались высокiя колеса таратайки, и Мартынъ не могъ оторвать взглядъ отъ добрыхъ сeдыхъ лошадиныхъ губъ, отъ травинокъ, застрявшихъ въ удилахъ. "Вотъ, напримeръ, этотъ юноша, - говорилъ дядя Генрихъ, указывая палкой на Мартына, - вотъ онъ кончилъ университетъ, одинъ изъ самыхъ дорогихъ въ мiрe университетовъ, а спросите его, чему онъ научился, на что онъ способенъ. [148] Я совершенно не знаю, что онъ будетъ дальше дeлать. Въ мое время молодые люди становились врачами, офицерами, нотарiусами, а вотъ онъ, вeроятно, мечтаетъ быть летчикомъ или платнымъ танцоромъ". Мартыну было невдомекъ, чего именно онъ служилъ примeромъ, аббатъ повидимому понималъ парадоксы дяди Генриха и сочувственно улыбался. Иногда Мартына такъ раздражали подобные разговоры, что онъ былъ готовь сказать дядe - и, увы, отчиму - грубость, но во время останавливался, замeтивъ особое выраженiе, которое появлялось на лицe у Софьи Дмитрiевны всякiй разъ, какъ Генрихъ впадалъ въ краснорeчiе. Тутъ была и едва проступавшая ласковая насмeшка, и какая-то грусть, и безсловесная просьба простить чудаку, - и еще что-то неизъяснимое, очень мудрое. И Мартынъ молчалъ, втайнe отвeчая дядe Генриху примeрно такъ: "Неправда, что я въ Кембриджe занимался пустяками. Неправда, что я ничему не научился. Колумбъ, прежде, чeмъ взяться черезъ западное плечо за восточное ухо, отправился инкогнито для полученiя кое-какихъ справокъ въ Исландiю, зная, что тамошнiе моряки - народъ дошлый и дальноходный. Я тоже собираюсь изслeдовать далекую землю".

XXXI.

Софья Дмитрiевна не докучала сыну нудными разговорами, до которыхъ былъ падокъ Генрихъ; она не спрашивала его, чeмъ онъ собирается заниматься, считая, что это все какъ-то само собой устроится, и была только счастлива, [149] что онъ сейчасъ при ней, здоровъ, плечистъ, теменъ отъ загара, лупитъ въ теннисъ, говоритъ низкимъ голосомъ, ежедневно бреется и вгоняетъ въ макъ молодую, яркоглазую мадамъ Гишаръ, мeстную купчиху. Порою она думала о томъ, что Россiя вдругъ стряхнетъ дурной сонъ, полосатый шлагбаумъ поднимется, и всe вернутся, займутъ прежнiя свои мeста, - и Боже мой, какъ подросли деревья, какъ уменьшился домъ, какая грусть и счастье, какъ пахнетъ земля... По утрамъ она такъ же страстно ждала почтальона, какъ и во дни пребыванiя сына въ Кембриджe и, когда теперь приходило, - а приходило оно нечасто, - письмо на имя Мартына, въ конторскомъ конвертe съ паукообразнымъ почеркомъ и берлинской маркой, она испытывала живeйшую радость, и, схвативъ письмо, спeшила къ нему въ комнату. Мартынъ еще лежалъ въ постели, очень взлохмаченный, посасывалъ папиросу, держа руку у подбородка. Онъ видeлъ въ зеркалe, какъ солнечной раной раскрывалась дверь, и видeлъ особое выраженiе на розовомъ, веснущатомъ лицe матери: по ея плотно-сжатымъ, но уже готовымъ расплыться въ улыбку губамъ, онъ зналъ, что есть письмо. "Сегодня ничего для тебя нeтъ", - небрежно говорила Софья Дмитрiевна, держа руку за спиной, но сынъ уже протягивалъ нетерпeливые пальцы, и она, просiявъ, прикладывала конвертъ къ груди, и оба смeялись, и затeмъ, не желая мeшать его удовольствiю, она отходила къ окну, облокачивалась, захвативъ ладонями щеки, и съ чувствомъ совершеннаго счастья глядeла на горы, на одну далекую, розовато-снeжную вершину, которая была видна только изъ этого окна. Мартынъ, залпомъ проглотивъ письмо, притворялся [150] значительно болeе довольнымъ, чeмъ на самомъ дeлe, такъ что Софья Дмитрiевна представляла себe эти письма отъ маленькой Зилановой полными нeжности и вeроятно почувствовала бы печальную обиду за сына, если бы ей довелось ихъ прочесть. Она помнила маленькую Зиланову со странной ясностью: черноволосая, блeдная дeвочка, всегда съ ангиной или послe ангины, съ шеей, забинтованной или пожелтeвшей отъ iода; она помнила, какъ однажды повела десятилeтняго Мартына къ Зилановымъ на елку, и маленькая Соня была въ бeломъ платьe съ кружевцами и съ широкимъ шелковымъ кушакомъ на бедрахъ. Мартынъ же этого не помнилъ вовсе, елокъ было много, онe мeшались, и только одно было очень живо, ибо повторялось всегда: мать говорила, что пора домой, и засовывала пальцы за воротникъ его матроски, провeряя, не очень ли онъ потенъ отъ бeготни, а онъ еще рвался куда-то съ огромной золотой хлопушкой въ рукe, но хватка матери была ревнива, и вотъ уже натягивались шерстяные рейтузики, почти до подмышекъ, надeвались ботики, полушубокъ, съ туго застегивавшимся на душкe крючкомъ, отвратительно щекотный башлыкъ, - и вотъ - морозная радуга фонарей проходитъ по стекламъ кареты. Мартына волновало, что тогда и теперь выраженiе материнскихъ глазъ было то же, - что и теперь она легко трогала его за шею, когда онъ возвращался съ тенниса, и приносила Сонино письмо съ тою же нeжностью, какъ нeкогда - выписанное изъ Англiи духовое ружье въ длинной картонной коробкe.

Ружье оказывалось несовсeмъ такимъ, какъ онъ ожидалъ, не совпадало съ мечтой о немъ, какъ и теперь письма [151] Сони были не такими, какихъ ему хотeлось. Она писала рeдко, писала какъ-то судорожно, ни одного не попадалось таинственнаго слова, и ему приходилось удовлетворяться такими выраженiями, какъ: "часто вспоминаю добрый, старый Кембриджъ" или "всeхъ благъ, мой маленькiй цвeточекъ, жму лапу". Она сообщала, что служитъ, машинка да стенографiя, что съ Ириной очень трудно, - сплошная истерiя, - что у отца ничего путнаго не вышло съ газетой, и онъ теперь налаживаетъ издательское дeло, что въ домe иногда не бываетъ ни копeйки, и очень грустно, что масса знакомыхъ, и очень весело, что трамваи въ Берлинe зеленые, и что въ теннисъ берлинцы играютъ въ крахмальныхъ воротничкахъ и подтяжкахъ. Мартынъ терпeлъ, терпeлъ, протерпeлъ лeто, осень и зиму, и какъ-то, въ апрeльскiй день, объявилъ дядe Генриху, что eдетъ въ Берлинъ. Тотъ надулся и сказалъ недовольно: "Мнe кажется, дружокъ, что это лишено здраваго смысла. Ты всегда успeешь увидeть Европу, - я самъ думалъ осенью взять васъ, тебя и твою мать, въ Италiю. Но вeдь нельзя безъ конца валандаться. Короче, - я хотeлъ тебe предложить попробовать твои молодыя силы въ Женевe". - (Мартынъ хорошо зналъ о чемъ рeчь, - уже нeсколько разъ выползалъ, крадучись, этотъ жалкiй разговоръ о какомъ-то коммерческомъ домe братьевъ Пти, съ которыми дядя Генрихъ былъ въ дeловыхъ сношенiяхъ), - "попробовать твои молодыя силы, - повторилъ дядя Генрихъ. - Въ этотъ жестокiй вeкъ, въ этотъ вeкъ очень практическiй, юноша долженъ научиться зарабатывать свой хлeбъ и пробивать себe дорогу. Ты основательно знаешь англiйскiй языкъ. Иностранная корреспонденцiя - вещь [152] крайне интересная. Что же касается Берлина... Ты вeдь не очень силенъ въ нeмецкомъ, - не такъ ли? Не вижу, что ты будешь тамъ дeлать". "Предположимъ, что ничего". - угрюмо сказалъ Мартынъ. Дядя Генрихъ посмотрeлъ на него съ удивленiемъ. "Странный отвeтъ. Не знаю, что твой отецъ подумалъ бы о подобномъ отвeтe. Мнe кажется, что онъ, какъ и я, былъ бы удивленъ, что юноша, полный здоровья и силъ, гнушается всякой работы. Пойми, пойми, - поспeшно добавилъ дядя Генрихъ, замeтивъ, что Мартынъ непрiятно побагровeлъ, - я вовсе не мелоченъ. Я достаточно богатъ, слава Богу, чтобы тебя обезпечить, - я себe дeлаю изъ этого долгъ и счастье, - но съ твоей стороны было бы безумiемъ не работать. Европа проходитъ черезъ неслыханный кризисъ, человeкъ теряетъ состоянiе въ мгновенiе ока. Это такъ, ничего не подeлаешь, надо быть ко всему готовымъ". "Мнe твоихъ денегъ не нужно", - тихо и грубо сказалъ Мартынъ. Дядя Генрихъ сдeлалъ видъ, будто не разслышалъ, но его глаза налились слезами. "Неужели, - спросилъ онъ, - у тебя нeтъ честолюбiя? Неужели ты не думаешь о карьерe? Мы, Эдельвейсы, всегда умeли работать. Твой дeдъ былъ сначала бeднымъ домашнимъ учителемъ. Когда онъ сдeлалъ предложенiе твоей бабушкe, ея родители прогнали его изъ дому. И вотъ - черезъ годъ онъ возвращается директоромъ экспортной фирмы, и тогда, разумeется, всe препятствiя были сметены..." "Мнe твоихъ денегъ не нужно, - еще тише повторилъ Мартынъ, - а насчетъ дeдушки - это все глупая семейная легенда, - и ты это знаешь". "Что съ нимъ, что съ нимъ, - съ испугомъ забормоталъ дядя Генрихъ. - Какое ты имeешь [153] право меня такъ оскорблять? Что я тебe сдeлалъ худого? Я, который всегда"... - "Однимъ словомъ, я eду въ Берлинъ", - перебилъ Мартынъ, и, дрожа, вышелъ изъ комнаты.

далее


 

 

 

tapirr.com 

 Библия